Из-за того, что его голова была опущена, рассмотреть лицо в подробностях не представлялось возможным.
Но, помимо этих двух героев снимка, я обратила внимание еще на одну девушку, что находилась с самого края. У нее была короткая мальчишечья стрижка и скучная пелеринка без украшений. Напряженное лицо ее было хмурым и недовольным. Молодая ректоресса Готени, вне всяких сомнений.
Так что любовный треугольник сложился.
Этот самый горбоносый парень, что так пристально смотрел на бабулю, и был ее поклонником, который подарил ей редкую монетку.
И сюда как-то совершенно не вписывается то, что в начале семестра сказала мне ректоресса, что влюблен парень был в нее, а ревновала моя бабуля.
По литографии выходило как раз наоборот.
Подумать только, и Сурия выкинула ее в мусор! То есть мне не нужно было городить весь это огород с ночным проникновением в клуб, а просто сунуть нос в коробки с хламом.
Мне же это изображение настолько запало в душу, что я повсюду таскала его с собой и украдкой рассматривала.
Даже как-то стало наплевать на шепотки за спиной, что пошли после распространения по академии первой литографии, с карикатурой на меня и Сурию.
В отличие от меня, Рендал явно затронула эта шутка. Благо, хоть она на меня не подумала. И поклялась, что вычислит карикатуриста. Правда, пока что-то получалось плохо.
А уж пропажа гимна мою вернувшуюся от родителей и тут же обнаружившую это безобразие соседку по покою и вовсе взъярила. Она попыталась обвинить в краже этой великой ценности меня, но я в ответ неизменно совала ей под нос брульон и, слегка подвывая для пущего эффекта, вещала: «Я же говорила, я же говорила…».
Вообще, это предсказание и последовавшая за ним пропажа гимна значительно повысили мои акции в академии. Если кто-то раньше не верил в мои способности прорицательницы, то теперь скептицизма у многих поубавилось. Ко мне даже пару раз обратились девчонки из группы с просьбой предсказать женихов.
– Зачем она тебе? – прошептал Эл, возвращая мне литографию.
– Мне нужно узнать, кто этот парень, – прошептала в ответ я, ткнув пальцем в горбоносого.
Но ничего ответить Куртоль не успел.
– Элайя Куртоль! – на весь театр окрикнул Грифруто. – Будьте добры повторить, что я сейчас сказал.
Под всеобщими смешками, приятель молча поднялся, как будто воды в рот набрал. Грифруто, с виду такой добродушный и веселый, почему-то сразу его невзлюбил. Эл говорил, это потому, что профессор понял, что учиться на некромантии ему в тягость.
