Громов, увидев их, не стал насмехаться или злиться, как он поступал обычно. Он выглядел… потрясенным.
И эта его реакция на труп эльфийки… Алиса видела его глаза. В них читалось такое удивление, словно с ним случилось такое впервые. И она бы поверила, если бы не знала, что коронер Громов был замешан в весьма неприглядных схемах, взяточничестве и замятых делах.
А потом эта сцена с покупкой одежды. Что это вообще было? Попытка подлизаться? Задобрить? Алиса так и не поняла, но не собиралась вестись на эту странную игру с его стороны.
Он забрал у нее не только пристань и ангары. Плевать на них. Он забрал у нее самое дорогое — отца. И она не простит ему этого.
Она вела протокол в морге, наблюдая, как он работает. Несмотря на всю ее ненависть, она не могла не признать: что-то в нем изменилось. Да, его манера речи, эти едкие, спокойные подколки, его ироничные замечания — все это никуда не делось.
Громов все так же умел задеть за живое парой небрежных слов, как это было в порту, когда он говорил про ее возможное утопление.
Но это была другая язвительность. Не злая, высокомерная жестокость, а… что-то другое. Алиса не могла подобрать точное описание к тому, что она испытывала.
Но одно могла сказать точно: в момент оккультного заклятия, которое точно сработало, в нем что-то изменилось.
Прежний Виктор Громов никогда бы не купил им сухую одежду. Он бы наслаждался их унижением, глядя, как они дрожат от холода. Он не стал бы давать воды госпоже Морозовой, когда ту стошнило.
Он бы рассмеялся ей в лицо. И уж точно он не стал бы так жестко осаживать урядника Ковалева за его хамство. Тот Громов сам был таким же хамом, только в более дорогом пиджаке.
Этот же вел себя иначе. Он не был добрым. О нет. В нем чувствовалась твердость и какая-то уверенность в себе. В его действиях появилась странная и непонятная логика, лишенная мелкой злобы, присущей ему ранее.
«Мне придется таскать за собой двух кашляющих фурий. Это неудобно». Он объяснил свой поступок не заботой, а прагматизмом.
И это, как ни странно, выглядело куда более правдоподобно, чем внезапное раскаяние.
А потом было это. Вскрытие. Она заставила себя смотреть, ожидая увидеть мясника, небрежно кромсающего тело. Но увидела хирурга. Его руки двигались так быстро и так точно, при этом абсолютно непринужденно, словно он был занят не вскрытием тела, а чем-то обыденным. Так просто, как нарезать хлеб.
Она видела человека, поглощенного своей работой.
И вот психея.
