— И ничего не изменилось, как бы вам ни хотелось обратного.
Вот это самомнение! Меня просто распирало от смеха, но я была как никогда спокойна.
— И что же вас заставило заговорить с нами?
— Я и остальное общество хотим вас предупредить, чтобы вы и думать забыли об установке языческих символов на деревенской площади! — с пафосом произнесла она и подбоченилась, чувствуя поддержку. — Пусть отец Мадсон и согласился на это, прельщенный вашими елейными речами, но общество выведет вас на чистую воду! Я лично напишу архиепископу и расскажу ему о творящемся здесь непотребстве!
Эмма стояла рядом с матерью, и ее лицо выражало надменность и злорадство.
Остальные же притихли и прятали глаза, словно чувствовали свою вину перед нами.
— Матушка права, мы этого не допустим! Язычница!
— Прекратите брызгать ядом, ваша милость, — добродушно ответила я, стараясь улыбаться как можно приветливее. — Ни вам, ни вашей дочери это не идет. Вы похожи на брюзжащих старух. Тебе так не кажется, Сесиль?
— Ты права, Астрид, — баронесса также, как и я, мило улыбалась обалдевшим женщинам.
— Злоба очень старит, от нее появляются морщины… И да… Тебе не кажется, что откуда-то несет курятником?
— Действительно, неприятный запах, — согласилась я, окидывая кучку застывших людей веселым взглядом. — Давай отойдем подальше отсюда. Счастливо оставаться, уважаемые.
Мы проплыли мимо них, и мне даже показалось, что я услышала разъяренное шипение. Два-ноль в нашу пользу.
Когда мы с Сесиль устроились на скамье, в церковь вошли Эрлинг и Лукас.
Герцог пробежал взглядом по толпе и, увидев нас, поднял руку в приветствии. Они направились в нашу сторону, а в это время Ханна и Эмма не сводили с них глаз, даже не пытаясь этого скрыть.
— Доброе утро, ваше сиятельство, — тихо сказал Эрлинг, усаживаясь рядом. — Как ваши здоровье и настроение?
Лукас присел рядом с баронессой и это точно о чем-то говорило.
— И здоровье, и настроение в полном порядке, — ответила я и с улыбкой добавила: — Я даже не расстроилась, когда меня обозвали язычницей.
— Ханна или Эмма? — сразу догадался Эрлинг и бросил взгляд на семейство, горделиво сидевшее в первых рядах.
— Дамы решили, что установка ели на Рождество — язычество и непотребство, — объяснила я, и герцог закатил глаза, качая головой.
— Мой Бог, когда они стали такими набожными христианками! Не обращайте внимания, дорогая, и не принимайте эти глупости близко к сердцу.
