Атомный поезд

— Бегом!

— А-а-а!

— Спасайся!

Шахтёры сыпанули в разные стороны, сталкиваясь, падая, кувыркаясь по насыпи, отползая, — лишь бы оказаться как можно дальше от страшных рельсов, по которым с бешеной скоростью катились не знающие жалости колеса. Виктора Степановича выдернули из-под крутящегося лезвия в последнюю секунду, он даже ощутил волну разрезаемого стальной кромкой воздуха.

Ревущий состав пролетел над поверженными людьми, под поднятым, наконец, плакатом «Отдайте заработанное» и вскоре скрылся из глаз. Сирена смолкла, перестали дрожать рельсы, наступила тишина, в которой отчётливо слышались вздохи, стоны, тихие ругательства да женский плач.

Постепенно распластанные на насыпи люди начали приходить в себя, подниматься, осматриваться, ощупываться. Многие выпачкались мазутом от шпал, кто-то порвал одежду, кто-то исцарапался.

— Да что они, сказались? — неизвестно у кого спросила тётя Варя. — Ленка, Сашок, вы целы?

— Целы, целы, — Сашок нервно отряхивался окровавленными руками.

— Чего это с тобой?

— Да о щебёнку ободрался…

— Послухайте, так они бы нас переехали! — ужаснулся Степан, вспомнив вдруг родную мову.

— Нет, — просипел путевой обходчик, сильно качая головой. — Недавно один алкаш из Садовой Балки под него бросился. В клочья, конечно… А поезд дальше пошёл. Как ни в чём не бывало… Я же вам кричал — это литерный… Кричал. А вы не понимаете, куда лезете… Сейчас бы все здесь лежали…

Майор Казаков нагнулся и поднял фуражку, но на голову почему-то не надел.

— Ну что, вашу мать, понравилось? Давайте, опять лезьте! Сейчас скорый на Москву пойдёт! Лезьте, лезьте!

Но психически травмированные забастовщики медленно разбредались в разные стороны.

— Видно, им команду дали не останавливаться, — тяжело выговорил прихрамывающий Виктор Степанович. — А чего: на рельсах-то сидеть нельзя, а если вылезли, то сами и виноваты! Нет, лучше голодовку объявим… Или заводоуправление пикетируем…

Охотников перекрывать магистраль больше не было.

— Слушай, батя, я такого страха натерпелся! Думал, вас всех по путям размажет!

Виктор Степанович угрюмо молчал. Он чувствовал вину перед сыном. Послал, старый дурак, на опоры… А случись что?

— Батя, а батя, а зачем у него на крыше рельсы?

— Где рельсы?!

— На крыше у этого поезда, что вас чуть не покрошил. Там рельсы, такие же, как под колёсами.

— Не может быть, сынок, это тебе с перепугу помстилось.