Лицо друга у него сейчас вызывало опасение, Ципперсон даже тарелку отодвинул.
- Вот что я вам скажу, уважаемые, - тихо произнес Полунин и поднялся.- За этой девушкой я намерен серьезно ухаживать. Повторяю - серьезно. И шуток по этому поводу не потерплю. Увижу кого-нибудь из вас рядом с ней в неприглядной ситуации, ответ будет... соответствующим.
Он сложил салфетку на стул, кивнул онемевшим друзьям и вышел к заглянувшему из коридора безопаснику, невозмутимо держащему пакет с логотипом аптеки.
- Не понял, - разозлился Балакирев, спуская ноги со стула.
– В смысле «серьезно»? А что он нам на уши вешал про пять условий и робкую бессловесную девственницу, лупящую только на него восторженными глазами?
Белый стул отбросило ударом ноги, и он ударился с хрустом о перила веранды. Эдуард был зол. Пиджак в любимую английскую клетку от известного бристольского портного с треском содрался с плеч, чуть не потеряв один из рукавов.
Балакирев совершенно не заметил, как приятельский спор перешел для него в зарождающийся интерес.
Со времени судьбоносной встречи Сашеньки в коридоре, такой растрепанной и нежной, с его телевизионной Никой в руке, он все чаще ловил себя на том, что в любом помещении сразу ищет белокурую голову, прислушивается, звучит ли заливистый искренний смех. Для человека с его положением красивая, умная и при этом не пропитанная ядом известности и успеха любовница просто «маст хэв».
Идея с серенадой показалась ему замечательной, несмотря на то, что обычно демонстрировать свои симпатии, не уверившись полностью во взаимности, Эдик не любил.
Репутационные риски, знаете ли. А сейчас его планы пытались разрушить. Женилка у Полунина еще не отросла Балакиреву насчет баб указывать.
- Я тоже ухаживаю, - заявил он, возвращая в голос обычную ироничность и легковесность, - с чего это Темочку мне слушать в таких вещах.
Только-только раскуренная сигара полетела в кусты. И, хотя внешне кино-олигарх выглядел привычно беззаботно, Ципперсон все понял.
- Что-то мы как кобели на одну сучку лезем, - задумчиво сказал он.
- Конкуренция, - философски заметил Сухоревский, - помню у нас в институте Олечка была. Пышненькая, улыбчивая такая брюнеточка. Глаз горит. Сисечки качаются. Зубки мелкие, белые, один к одному. Фейерверк, а не девка. Там мы за пять летс ней все переженихались. Из двенадцати пацанов только двоих не употребила, уж не знаю почему, они не против были. И дрались за Олечку, и вешаться кто-то пробовал. Н-да.
