Но Аяно не взрывается — слишком засмущалась от моего медицинского осмотра.
Пауза. Девушка в ауте. Красные щечки, растерянные и стыдливые взгляды в сторону дворецкого.
— Оцениваю опасность, — наконец отмазывается японка.
Наш горячий, как жерло Эразина, флирт точно не уходит от внимания старика. Уголки его губ слегка приподнимаются. Не улыбка, ее тень, которая еще попадает в рамки приличия.
— Конечно, нашему дому есть что предложить достойному князю, — сообщает дворецкий. — Сейчас распоряжусь подать угощения.
Я задумчиво смотрю вслед старику.
Значит, мой титул ему известен? А ведь его высказывание можно понять и по-другому — если вместо «дом» он имел в виду «Дом». Благородному Дому Кимура точно есть кого мне предложить. Вот, сидит напротив — пунцовая до кончиков ушей, злящаяся на саму себя за бурю эмоций, из-за которых растерялась и не смогла приструнить борзого поручика.
Наконец, Аяно берется налить нам чаек — видимо, чтобы отвлечься.
— Мудрый человек твой дворецкий, — замечаю, пока ароматная жидкость плещет в стаканы.
— Давно тебе служит?
— Моне Кобе-сан всю жизнь служит роду Кимура, — равнодушно сообщает японка.
— Он предал прошлого главу рода? — немного удивляюсь. Старик произвел впечатление человека, соблюдающего традиции. А какие могут быть традиции без верности?
Аяно вздыхает, личико ее резко гаснет. Видимо, затронул старые раны.
— Прошлый глава — мой дядя, — нехотя признается. — Он узурпировал власть в роде, убил отца и мать, когда они находились в России с государственной миссией.
Я была маленькой и, благодаря случайности, смогла избежать смерти. Сбежала от убийц. Жила в московских трущобах, побиралась. Потом выросла. Много чего плохого делала. Много невинных убила. Но однажды смогла добраться до одного виноватого, — она кровожадно усмехается. — До сих пор приятно в груди от этого воспоминания.
О, у самурайки скелет в шкафу. И она мне только что приоткрыла дверцу. Ценю.
— Понимаю, — моя улыбка, уверен, сейчас не уступает в жуткости. — В отличае от тебя, я смог отомстить за родителей сразу же, не мучаясь годами ожиданий.
Но все равно, чертовски кайфово возвращаться в миг, когда расколотил той твари голову.
Утюгом. Тому ксинусу я размозжил голову маминым утюгом. Он еще был горячим — остывал на гладильной доске. Запах дымящейся шкуры твари был до безумия приятен. Поэтому и люблю молнии — они сжигают.
— Но разве твои родители не живы? — округляет глаза Аяно. — Или ты приемный?
— Нет, теперь живы, — отмахиваюсь. — Я их воскресил.
