А значит, Даня из Ривии все еще на плаву!
Но привычные к обуви ноги чесались и страдали, а в желудке образовалась ощутимая пустота, в которую срочно нужно было закинуть что-нибудь съестное.
Из парка я по тропе, ойкая и матерясь, выбрался к мощеной улице.
Солнце поднималось все выше, и булыжники под босыми ногами стали теплыми, и шлепать по ним было приятно.
Но, пожалуй, часа через два я смогу передвигаться по ним только короткими перебежками.
Мимо меня по своим делам проходили люди, проезжали всадники и даже иногда погромыхивали кареты.
Сначала я невольно съёживался от насмешливых или недовольных взглядов в свою сторону, а потом просто постиг дзен босого пути.
Мне просто стало насрать.
Сунув руки в карманы и высоко подняв голову, я шел по дороге, не обращая ни на кого внимания. И, наблюдая за меняющимися лицами прохожих, я начал даже получать какое-то удовольствие.
Я шел, как отпетый столичный неформал посреди деревеньки где-нибудь в Рязанской губернии. И чувствовал себя свободным, умным, дерзким, многое перенесшим чуваком привлекательной внешности из другого мира, с богатым внутренним миром и сложной, интересной судьбой.
Это было забавно!
Но все окружающие ехали и шли куда-то по настоящим делам, а я топал не пойми куда и зачем.
А в животе между тем начинал рычать и урчать поджелудочный монстр. Вот только пожрать было совсем нечего и не на что.
И как теперь быть?.."
"Можно, к примеру, найти рынок и попытаться там утащить булку или яблоко, попасться на краже из-за полного отсутствия соответствующего навыка и отправиться снова в яму.
Ну, или расстаться с рукой, которую можно потом подобрать с плахи, зажарить и съесть. Так себе выход, если честно.
Можно попытаться найти какую-нибудь черную работу. Но я был не просто «обрезком», я еще и выглядел как отпетый босяк. И горожанам явно не нравился. Так что я вынужденно признал, что шансы мои крайне невелики.
Единственным человеком, с которым меня здесь связывали хоть какие-то отношения, был Ян. Чисто теоретически я бы мог на пунктирных правах бывшего собутыльника попытаться чего-нибудь выпросить или стребовать.
Но от одной этой мысли меня начинало тошнить. Как же я приду к нему?… Руки на месте, ноги целы, голова на плечах — здоровый, взрослый мужик, а пойду попрошайничать? Или, еще хуже, скандалить, как истеричная баба?
Я же сам напился, в конце концов. И сам в тюрьму загремел. Он-то здесь при чем?
Короче, думал я, думал…
И решил спросить дорогу обратно в тюрьму.
