Нет, это не так! Потому что в самом крайнем случае всегда можно перевернуть доску!
И я, чуть отодвинув Оракула от его стола, направил энергию в руки и, ухватившись за край тяжелого стола, опрокинул его нахрен. Кости на полу жалобно хрустнули. Еда рассыпалась в разные стороны.
Оракул не проронил ни слова. Просто смотрел, чуть наклонив голову вбок.
— Вот так. — сказал я, отряхнув руки. — Разрушить все условия и снести переменные! Одним махом. И нет тебе ни приборов, ни блюд. А гости, если даже припрутся, останутся голодными.
Черт знает, к чему это приведет. Но попытаться-то можно?
Я вернул стол на место.
Оракул задумчиво провел ладонью по его пустой поверхности. И в первый раз улыбнулся.
— Убрать переменные. Создать хаос.
— Да!
— Тогда я, кажется, знаю, как перевернуть доску. Нужно просто объединить две игры. Ту, в которую втянут ты, и ту, которую хочу сыграть я.
Он снова взобрался на стол с ногами и похлопал рядом с собой, приглашая меня присесть.
— Интересный вариант. — сказал он. — Но у этой возможности есть одно важное условие.
А именно — время.
— В смысле?
— Поздно что-либо делать, когда пир уже сам по себе закончился. Никакого проку. Только битая посуда. Врата должны вырасти быстро. Сумеешь?
Я присел на край стола.
— И сколько у нас времени?
— Мало.
— Месяц, два? Неделя?
— С каждым днем шансов успеть все меньше. Но врата должны вырасти. Только тогда ты сможешь перевернуть доску.
— Как?
— Вернуть память Сототу.
— Восстановить великому зодчему потерянные воспоминания?
— Почему потерянные? — возразил Оракул.
— Ничто из того, что случилось после появления меня, не может потеряться. Все во мне. Я созерцаю. Вижу и помню. Но мне нужен биологический носитель. Мозг. Твой. Или… — он указал рукой на Лидию, как ни в чем не бывал игравшую косточками и черепами. — или ее.
— Не вопрос, используй мой!
Оракул недоверчиво хмыкнул.
— Сотни тысяч лет памяти. Созидание. Разрушение. Создание понятий. Понимание созданий. Все это будет спрессовано и сжато внутри твоей черепной коробки.
А потом развернется, уничтожая все остальное. Все лишнее. Сотот поглотит эту память, и больше ничего не останется. Тебя устраивает?
— Эмм… — почесал я затылок. — Может, тогда лучше в какую-нибудь твою птичку эту память засунем?
— Может, — кивнул Оракул, и глаза его по-детски заблестели. Он сделал жест рукой, и одна из пташек, позвякивая бубенчиками на поясе, приблизилась к нам.
— Покажись, — потребовал Оракул.
Птичка сняла перчатки с когтями.
