Будешь моей, детка

— И что?

— Она сказала, что я могу не возвращаться, у меня нет больше дома.

— Детка, успокойся, — Тимур все же находит мою ладонь и сжимает ее.  — Похуй на нее. Похуй на них всех. Ты же сейчас со мной.

— Это не навсегда, — тихо возражаю я, глядя в темный потолок. — И быстро кончится.

— Не навсегда, — соглашается Тимур через паузу. — И да, скорее всего это кончится довольно быстро. Максимум пара недель.

— Я не понимаю, что будет потом, — признаюсь я. — И мне страшно. Очень страшно, потому что я ничего не решаю в своей жизни.

— Все хорошо у тебя будет, детка. Обещаю, — Тимур осторожно гладит мои пальцы. — А пока ты живешь у меня, в моем доме, советую тебе расслабиться. Знаешь, иногда приятно ничего не решать.

— Наверное, — эхом отзываюсь я.

— Я о тебе позабочусь, даже потом, — шепчет Тимур. — Ты веришь мне?

— Да, верю."

"Это странно, но я действительно доверяю Соболевскому. Он, может, и мудак, если посмотреть на его поступки со стороны, но зато в нем нет двойного дна, нет лицемерия, которого я уже достаточно нахлебалась в своей семье.

— Очень тебя хочу, — вдруг сквозь зубы говорит Тимур. — Не могу. Этот твой запах невозможный, у меня от него за секунду встает. Черт, ты бы знала, детка, как тяжело лежать и не трогать тебя.

— Ты трогаешь, — возражаю я тихо, ведь наши пальцы все еще сплетены.

— Нет, детка, — в его голосе звучат чувственные низкие нотки. — Я хочу другого.

Я издаю какой-то странный звук, который можно принять и за отказ, и за согласие, и Тимур истолковывает это так, как ему удобно.

— Хочу уткнуться лицом в твою охерительную грудь, — протяжно, низко говорит он. — Хочу вылизать нежную  ложбинку, а потом заласкать твои соски, чтобы они стали твердыми, припухшими и чувствительными. Хочу, чтобы ты стонала от моего языка. А потом вот этими пальцами, — он погладил подушечками мою ладонь, и я вздрогнула, словно от удара молнии,— я подготовлю тебя для своего члена.

— Тимур, — прохрипела я, чувствуя, как все мое тело охватывает жаром, а между ног вдруг становится горячо и немного влажно. — Что ты такое…

— Правду, детка, — он тяжело дышит. — Только правду.

Он вдруг рывком наклоняется ко мне и целует грубо, до боли вжимаясь своими губами в мои.