— Костенька! Приехал! А я-то уж переживала, где вы есть, не случилось ли чего. Хоть бы письмо прислал!
— Оно бы шло дольше, чем мы вернулись.
— Петьку бы отправил, — проворчала ключница. — Вон какую ряху наел, не переломился бы.
Бобров этот выпад не услышал, а Настасья Филипповна переключилась на рассказ о делах поместья.
— У нас всё хорошо: сено заготовили; дёготь от Добрятниковых привезли; мастерскую строють, заканчивать собираются; Лаврентий Палыч приболел слегка, но я его чаем с малиновым вареньем отпоила; Мурзилка твой крыс в амбаре повывел; старосты приходили, спрашивали, сеять ли озимые на барщине.
— О, кстати! А мы их сеем?
Ключница пожала плечами.
— Василий Фёдорович последнее время хозяйством не занимался, сам понимаешь. А Лаврентий Палыч обычно приказывал, чтобы сеяли, но в этот раз тебя решил дождаться.
— На наших полях обязательно будем. Не знаете, сами крестьяне для себя их сеют?
— Костя, это тебе к Лаврентию Палычу, я таким не интересовалась.
— Спрошу, — я кивнул.
— Отправьте кого-нибудь за Прохором в мастерскую, мне надо с ним кое-что обсудить. Что там со школой?
— Ой, такой смешной твой учитель — вместе с Кузьмой за детишками ездит. С родителями ругается, если не отпускают. Я как-то зашла в школу, так дети сидят, рты раскрыли и слушают, что он им рассказывает.
— Молодец. Удачно я его с собой взял.
— Костя, — перешла Настасья Филипповна на шёпот, — а что ты с Танькой сделал? Ходит, будто дворянка какая, голову вона как держит.
— Это всё княгиня Марья Алексевна, у которой мы останавливались.
Ей Таня чем-то приглянулась.
— Княгиня? Долгорукова? — в голосе Настасьи Филипповны появился холодок, — Тогда понятно, видно её руку. Ничего, исправим девку.
— Не надо, мне так больше нравится.
Она с удивлением на меня посмотрела и покачала головой.
— Твоё дело, конечно, но я такого не одобряю. Нельзя девкам волю давать, чтобы нос задирали.
Я рассмеялся.
— Ничего, с Таней я как-нибудь справлюсь.
* * *
После обеда я занялся делами усадьбы.
Первым делом позвал в кабинет кузнеца Прохора и выложил на стол чертежи.
— Разобраться сумеешь?
— Дык, — Прохор почесал в затылке, — наука несложная, небось грамотный.
Он склонился над бумагой, водя пальцем по линиям и беззвучно шевеля губами. Честно скажу — чертежи я бессовестно срисовал из сорбоннского альманаха механики. Оригинал захватил с собой из Парижа и долгими вечерами переносил чертежи на листы бумаги, чтобы отдать в мастерскую.
