Дядя самых честных правил 5

Кто-то скрёбся там в глубине, будто сотня мышей-переростков. И видимо, не в первый раз: дверь в подвал была заколочена двумя досками крест-накрест, а сверху ещё и перетянута цепью.

— Ну уж нет, так не пойдёт. В моём доме можно скрестись только с моего разрешения.

Не успел я подумать о топоре для распечатывания подвала и «громобое» для всего остального, рядом послышалось лёгкое покашливание.

— Мне тоже интересно, что там.

Киж протянул два «громобоя», а сам взялся за дверь.

— Оно только ночью скребётся, — отдирая доски, заметил мёртвый поручик, — а днём тихо сидит.

— Отец Лукиан говорил, что костяные гончие — это выдумки.

Киж на секунду обернулся и с сарказмом ответил:

— Ну, древнему некроманту, конечно, виднее, чем обычному мертвецу. Куда мне до его знаний.

Цепь, глухо звякнув, упала на пол.

— С вашего разрешения, Константин Платонович, я первый.

Возражать я не стал. Взвёл курки «громобоев» и пошёл вслед за Кижом вниз по лестнице.

Глава 39

Руки и письма

Киж остановился на последней ступеньке лестницы и еле слышно выдохнул:

— Ах ты ж в гробину мать, господи прости, через шляпочку! Ёж вашу кашу под коленку через коромысло, черепушку подмышку да налево с предподвыпердом в правую ноздрю! Бабушку мою в ребро через семь гробов за самоваром в тринадцатую становую кость!

Мертвец сплюнул и матерно выругался. Я заглянул ему через плечо и еле сдержался, чтобы не добавить десяток загибов к сказанному.

В первую секунду мне показалось, что каменный пол подвала покрыт червями. Толстыми, белёсыми, суставчатыми, слепо тычущимися в разные стороны. Я моргнул, вглядываясь в отвратительное зрелище, и понял — это не черви, а пальцы!

Подвал был заполнен руками, вернее обрубками. Кисти, отрезанные выше запястья, живым ковром покрывали весь пол. Они шевелили мёртвыми пальцами, ползали, распихивая друг друга, дрались, боролись в жутком подобии армрестлинга и скреблись о стены.

— Константин Платонович, — Киж потряс головой, — что это?

— Руки.

— Я сам вижу, что руки. Что они такое? Чьи они?!

— Мои.

Мы повернулись на голос одновременно. Позади стоял Лукиан в белой ночной сорочке до пола и колпаком на голове. В одной руке монах сжимал полупустую бутылку, а в другой маленькую рюмочку.

— Ваши?! — спросили мы с Кижом хором.

— Были мои, — Лукиан с сожалением вздохнул, — я их в своё время Ваське подарил. На Соловках мне без надобности, а он на них давно заглядывался.