Она смеялась:
– Ну я же слушаю!
– Мы из разных времен, – сказал он однажды.
Она удивилась:
– А разве это так важно? Разве другое не главное?
– Пока, – уточнил он, – только пока главное другое. Но скоро все обязательно переменится, и ты еще вспомнишь мои слова.
Она протестующе замотала головой.
А он пригрозил ей пальцем:
– Вспомнишь, куда ты денешься!
Все правильно. Именно сейчас, вот на этой ноте. И то, что обидел, тоже правильно. Так ей будет легче. Он знает.
* * *Со второй половины октября наконец зарядили дожди.
В доме стало сыро и зябко: печка остывала почти мгновенно, как только в ее ненасытную утробу переставали подкладывать дрова.
Однажды утром, за завтраком, отец, не глядя на нее, произнес:
– Собираемся, Анюта. Давай, давай, по-быстрому. Хватит тут потолок коптить. Пора начинать жить. Сегодня – в Москву! Иди, начинай свои сборы.
Она молча пошла в свою комнату. Все правильно. Пора начинать жить.
Через пару часов собрались. Укладывая все эти невозможные бесчисленные банки с повидлом и грибами в багажник, она уже чувствовала зуд нетерпения: скорее в Москву, скорее домой! Отмокнуть в горячей ванне, пойти в парикмахерскую, постричься покороче или даже перекраситься, например в блондинку или ярко-рыжую.
Всякие СПА, массажи, шоколадные обертывания. Покрасить ногти красным лаком и купить белое пальто.
И наконец, на работу. Как хочется на работу! К людям, в офис, пахнущий ковровым покрытием. Пить кофе из кофе-машины и закусывать сушками, болтать с коллегами, кокетничать, бегать после работы в кино или зависать в суши-баре.
В Москву!
Отец сидел на заднем сиденье, поддерживая руками свои сокровища.
– Ну и что будем делать со всем этим? – спросила дочь, кивнув подбородком на ценный груз. – Может, у «Пятерочки» встанешь и поторгуешь? Рублей по тридцать за банку.
Отец, помолчав, тихо и виновато ответил:
– Маме отвезешь. Она любит с печеньем.
Анна вспыхнула от стыда. Поняла: ничего не проходит. Все, что мы носим в сердце: обиды, боль, тоску и любовь, – это навсегда.
Никуда не деться.
* * *В начале девяностых все окончательно полетело в пропасть. По павильонам шлялись крысы, с неохотой уступая дорогу актерам и режиссерам, непонятно что искавшим в этой могиле. Киностудия напоминала загробный мир – странный и пугающий. Повсюду валялись разбитые декорации, сломанная мебель, болтались рассохшиеся двери, гулко хлопали дверные рамы.
Храм мечты превратился в холодный кошмар.
Городецкий понимал, что не он один такой.
