Где ваш богатый жизненный опыт? Мало, что ли, жизнь вам, нерадивому ученику, преподавала? Мало линейкой по лбу? В нору, в нору! На продавленный диван, под протертый плед. К телику, пиву с воблой, к американским двояковыпуклым, о которых он за две недели так ни разу и не вспомнил.
Он как-то сразу ссутулился, съежился. Она подошла, прижалась лбом к его груди и тихо спросила:
– А ты меня не бросишь? Там, в Москве?
Он задохнулся от волнения и застеснялся выступивших слез.
– Дурочка моя, девочка! Я – тебя брошу? Глупенькая моя! Ведь ты – это все, что есть в моей жизни! Все, понимаешь?
Она всхлипнула и прижалась еще сильней.
– Не бросай! – шептала она. – У меня ведь тоже никого больше нет. Ну, папа, конечно, и еще ты.
Он отправился на станцию в семь утра. Шел бодро, насвистывая что-то под нос. На платформе купил вафельный рожок и, дожидаясь поезда, съел его за пару минут. В электричке читал свежую газету и мечтал скорее приехать домой. Дел накопилось – целая куча! Такая уборка, что становилось страшновато.
Столько хлама, за столько-то лет! А надо, чтобы… Потому что приедет она. Его женщина. Его любимая. Потому что он просто обязан, потому что мужчина. Вот почему. Какое приятное позабытое чувство ощущать себя мужиком. И отвечать за кого-то тоже приятно.
Пришлось позвать дворничиху Надюльку. Она была, к счастью, трезва и вполне работоспособна.
– Максимыч! – орала Надюлька с балкона. – Стекло-то отдашь?
Имелась в виду пустая тара, скопленная за несколько лет.
Дворничиха отдраила окна, постирала занавески, оттерла кафель и кухонную мебель.
Села на стул отдышаться и оглядела плоды своего труда.
– Хреново, Максимыч! – заключила она. – Мой не мой – все равно хреново. И мебель у тебя дерьмо, и шторки бедняцкие, и холодильник дрянь.
– А что надо, Надюль? – испуганно спросил Городецкий.
– Бабу, – коротко заключила Надюлька и тяжело поднялась со стула. – Она у тебя красо́ты и наведет. А так – бесполезно. – Она горестно вздохнула и махнула рукой.
Анна позвонила через пару часов.
Отчиталась: отец дома, с дороги устал, попил чаю и лег поспать.
– А как ты? – спросил он.
Она помолчала и прошептала в трубку:
– А я скучаю. Как будто не виделись целую вечность.
Городецкий громко сглотнул и промолчал. Говорить не мог: не было голоса, звука, сил и всего остального. Было только одно сплошное счастье.
* * *– Какой у тебя порядок! – восхитилась Анна, зайдя в его убогую берлогу.
Он смутился и что-то пробормотал.
Она плюхнулась в кресло:
– Устала.
