Сказал: Степаныч, присмотри за фатерой.
Анна в изнеможении осела на ступеньку.
– Сволочь, – простонала она, – какая же он сволочь.
– А то! – с готовностью согласился сосед. – Одно слово, интеллигент.
И тут ее прорвало. Слезы, перемешанные со смехом: интеллигент и сволочь – естественное сочетание! Истерика, самая настоящая: со слезами, смехом, соплями, слюнями и спазмом в груди. Такое с ней было впервые.
Испуганный сосед скрылся за облезлой дверью. Она тяжело поднялась, пнула дверь Городецкого ногой, взвыла от боли, выругалась и медленно стала спускаться.
«Гад и скотина. Слез моих не стоишь. И молодости. И красоты. И ума моего божественного. И таланта. Ничего не стоишь! Сволочь-интеллигент!» – Анна громко всхлипнула, истерически засмеялась, вытерла ладонью мокрое лицо и плюхнулась на сиденье машины.
«Поеду и напьюсь», – подумала она.
* * *В Москву не хотелось. Боялся. Но злоупотреблять гостеприимством не хотелось еще больше.
Городецкий видел, что Виктор после того разговора стал смотреть на него искоса.
Да и Наталья Ивановна замкнулась и почти не общалась. Все понятно: чужой человек в доме, совсем чужой и совсем непонятный, из другого мира, тоже чужого и непонятного. А за ужином Городецкий понял, что неприятен им: они не поднимали глаз и молчали.
Наутро, оставив на тумбочке пять тысяч одной бумажкой, он быстро собрался и вышел во двор. Наталья Ивановна развешивала белье.
Обернувшись, спокойно спросила:
– Съезжаете?
Он молча кивнул.
– Ленин будет через час. Потерпите? – Она снова занялась делом.
Он вышел к дороге и сел на пыльный валун, ждать водилу.
Ленин подъехал быстро, увидев раскисшего гостя, не приставал с разговорами и быстро довез до вокзала. Простились.
В вагоне Городецкий подумал, что снова внес сумятицу в человеческую жизнь – и снова ничего хорошего. Ни радости от него, ни добра. Никакого позитива, как сейчас говорят. Вот и сиди в своей норе и не вякай! В монастырь тебя не возьмут, да и сам не пойдешь.
Снова в свою хлипкую башню – доживай как умеешь, как получится. А получится хреново.
Москва встретила неласково, тропическим ливнем, по асфальту неслись, словно горные реки, потоки грязной, бурлящей воды. До дома добрался, промокнув до нитки.
Алкаш Степаныч курил на лестничной площадке, стряхивая пепел в консервную банку, и с живым интересом смотрел в окно.
– Во дают! Чё делают, суки!
Кто такие суки, Городецкий уточнять не стал.
