За полночь, когда он вызвал такси и таксист уже нервничал внизу и моргал белыми фарами, Васька взял его за грудки и, дыша в лицо свежим перегаром, перемешанным с предыдущим, тряханул его и тихо, с угрозой спросил:
– Ну, что мы решили, Илюх?
И тряханул еще раз, для острастки.
Городецкий брезгливо отодвинул его от себя и проговорил:
– Домой, Вася, домой. Будет тебе от Оксанки, сам знаешь.
И стал выталкивать его из квартиры.
Когда подошел лифт, Васька обернулся и заметил:
– Понял, Илюха. Ну, ты и…
Махнул рукой и шагнул в кабину лифта.
Городецкий зашел в квартиру и подошел к окну. Васька прошел мимо такси, гордо махнув рукой. Шофер, хлопнув дверью, дал по газам, обдав Ваську мартовской грязной жижей.
Городецкий покрутил в руке бутылку, вылил остатки в стакан и одним глотком выпил.
Комар тогда долго не мог угомониться, каждый вечер колотился в дверь Городецкого.
Оксанка подловила Городецкого на студии. Он хотел проскочить мимо, она схватила его за руку, жестко, как мужик, и прошипела:
– Ну и сволочь ты! Какая же ты сволочь!
– Идиотка.
– Он не без усилий выдернул свою руку. – Дура. Это решение, – и он поднял палец к небу, – поняла? И писаки, кстати, того тоже, в смысле пожелания. И потом, кто в здравом уме и твердой памяти отдаст это кому-то? Комар твой, скажем, отдал бы?
– Отдал, – уверенно кивнула Оксанка. – Комар бы отдал, не сомневайся. Тебе – наверняка!
И, круто развернувшись, пошла прочь, постукивая, как копытами, модными тогда туфлями на платформе.
Спустя пару дней она, гордая Оксана, явилась к нему и предложила себя. По-простому. Она вообще была простая, эта Оксана. Встала в дверях, руки в боки, боевая раскраска, каблуки, красное платье. И в лоб:
– Я к тебе, Городецкий!
И из сумки бутылку коньяка – прямо в нос.
Еле ее вытолкал.
Потом она долго вопила у него под окнами, поносила по-всякому. Кто-то вызвал милицию, и увели беднягу под белы ручки. Ваське он тогда не позвонил, по разным причинам.
Комар прорвался к начальству.
Настиг и простака-сценариста, тот, бедолага, явился к Городецкому. Смотря прямо в глаза своими небесными очами, он тихо, но настойчиво пытался убедить Городецкого, что «Василий Витальевич справится не хуже».
– Исключено, – ответил Илья, – все в работе, и скоро мы приступаем. А Василий Витальевич, кстати, ложится в клинику. Лечиться. От известного недуга. Вам это известно?"
"Простак захлопал глазами и молча ретировался.
С Васькой они больше не виделись.
