— Только сначала поговорю с Нэссой. Вдруг ей что-то известно.
— Полагаете, она вам скажет? — скептически вскинул брови Виаст. — Насколько я успел заметить, вы с родственницей не в самых теплых отношениях.
— Даже не сомневаюсь, что не скажет. Но если она что-то скрывает, я замечу. Пойму по ее поведению. Нэсса всегда была плохой актрисой.
Невестку я обнаружила в комнатах леди Олиции и, оторвав от совместного воркования над кроваткой Талима, под благовидным предлогом вызвала в коридор. Услышав мой вопрос, женщина тут же исполнилась праведного негодования.
И, судя по всему, не лукавила.
— Если бы нам грозила опасность, отец никогда не стал бы от меня скрывать, — она с вызовом сложила на груди руки. — Он любит меня и не позволит обидеть. Просто он очень переживает, и его можно понять. Раньше папе не приходилось сталкиваться с магами. Я имею в виду, со свободными магами. И с темными. Ничего, привыкнет, ведь теперь у него есть Талим. А что касается чистых… Ты же знаешь, отец не военный, а финансист, и, в отличие от ли Нордов, в политических интригах никогда не участвовал.
Он и от войны-то сбежал, предпочел спрятаться в этой глуши, — она поморщилась. — Раньше я его осуждала, считала слабым и малодушным.
Ну, людям свойственно меняться, особенно в такое вот непростое время. В любом случае, Нэссе я об этом говорить не стала. Было видно, что она, как и я, не в курсе того, что происходит в доме.
Я поднялась в спальню, но оставаться в одиночестве не смогла. Ушла к маме, которая делила комнату с Уной.
Так втроем мы и сидели, тихо переговариваясь, пока не вернулся Виаст.
Лагорцы не обнаружили в поместье ничего подозрительного, но все же решили усилить патрули и выставить в воротах и на конюшне охрану. А нас маг попросил держаться вместе и не расходиться по разным покоям.
— У вас большая кровать, госпожа Бэар, — повернулся он ко мне. — Вдвоем вполне поместитесь. А служанка займет диван. Выедем, как только рассветет.
На том и договорились.
Ночь прошла беспокойно. Мама с Уной давно спали, а я все ворочалась с боку на бок и никак не могла заснуть.
Наконец, после полуночи кое-как задремала, измотанная и уставшая, и тут же увидела Хвича.
Горгул взволнованно топорщил крылья, клекотал и пытался сказать что-то очень важное. Но я так и не уловила ни слова. Понять мыслеречь мешал низкий протяжный гул, который никак не хотел прекращаться…
А потом я внезапно проснулась. От того, что на лицо, плотно зажав рот, опустилась твердая широкая ладонь.
