Онлайн-библиотека книг
— Отмучился.
— Круп у него.
— Сразу видать, что не жилец…
— А хороший мальчонка, ладный…
— Ничего, отвоет и приспокоится, другого народит…
— Но пока-то ещё отвоет, — это было сказано уже с печалью. — Ночь на дворе, спать-то охота…
И они двинулись прочь. А тень, подскочивши, вцепилась в эту вот вуаль, затрясла головой, пытаясь стянуть её.
Вой продолжался. Он был приглушённым и полным тоски.
И тень, спешно проглотив шмат вуали — прореха тотчас заросла и затянулась — кинулась на голос. Я же не сумел потянуть её обратно.
Просто вот…
Комната.
Кровати.
Кровати стоят в три ряда. Некоторые отгорожены ширмами, но большею частью и так. Узкие проходы. Люди на кроватях видятся этакими смутными силуэтами. Они накрыты, кто одеялами, кто просто вот куртками какими-то, а то и вовсе тряпьём. Запах мочи, гноя и немытых тел. Но эта женщина, у окна, выделялась средь прочих. Она сидела, вцепившись рукой в руку, и покачивалась взад-вперед, взад-вперёд. Глазами тени я видел её застывшее лицо с приоткрытым ртом, из которого вырывался уже не вой, но клёкочущие звуки.
На постели лежал ребенок.
Не знаю, сколько ему, я ничего не понимаю в детях. Но Савка, вдруг задрожав, исчез. А я… я просто смотрел.
На кровать.
На тельце, что вытянулось на этой кровати. На женщину. И на теней, что кружились над её головой. Вот полупрозрачные, тонкие, что дымка, они вытекали из стен, просачивались сквозь потолок, чтобы расправить крылья. И каждая тянулась то ли клювом, то ли хоботком, к ней, к почти обезумевшей от горя матери.
— Хватит выть, — донеслось с угла. — Было бы чего… радуйся, дура.
Тени встрепенулись, отпрянули ненадолго.
И моя, крутанувшись, вцепилась клювом в податливое крыло. Эту, бледную, она заглотила сразу. Потом вторую. И третью. И меня окатило теплом, и чувство было до того пробирающее, но при том приятное, что я сам едва не застонал.
— Наплодят ублюдков, потом горюют…
Я тихонько выбрался из палаты и уже в коридоре прижался спиной к холодной стене. Меня потряхивало. И ещё дико тянуло посмотреть.
Что за…
— … а слыхал, что из пятой Седюков-таки отошёл, — те двое гуляли по коридору, разговаривая во весь голос. — Так прям днём и преставился. Господи, спаси его душу… ещё свезло, что днём батюшка был, так уговорили соборовать…
Тени суетились.
Теперь я видел их. И в этом пологе-покрове, лежавшем на женщинах, и в дрожании желтого света, словно собиравшегося погаснуть. И в самом коридоре.
— Небось, жёнушка не выла… — с укоризной сказала вторая. Или первая.
