Но кто захочет погрузить на свою повозку труп незнакомца?
Поэтому потом он уже не умолял, а просто, стиснув зубы, шаг за шагом тащил на себе свою мертвую мать.
Труп окоченел, затем опять размяк и начал гнить. Зловонная жижа сочилась из него, и прохожие обходили их за три метра, брезгливо зажимая носы.
На четырнадцатый день он наконец добрался до места, отведенного для захоронения безымянных трупов.
К этому времени его собственное тело полностью утратило запах живого человека, до мозга костей пропитавшись трупной вонью.
Без кирки и лопаты, голыми руками Мо Жань вырыл неглубокую яму… К этому времени у него и правда не осталось сил, чтобы вырыть нормальную могилу. Уложив свою обезображенную гниением до неузнаваемости мать в вырытую яму, он сел рядом с ней и застыл в оцепенении.
Прошло очень много времени, прежде чем, все еще не выйдя из ступора, он пробормотал:
— Мама, я должен тебя похоронить.
Зачерпнув пригоршню земли, Мо Жань медленно высыпал ее на грудь своей матери. Именно в этот момент он не выдержал и начал горько плакать.
Это было так странно, ведь до этого Мо Жань думал, что все его слезы уже давно вытекли, а слезные железы пересохли, как русло реки после многолетней засухи.
— Нет-нет-нет, я ведь тебя больше не увижу, если закопаю. Не увижу, если закопаю, — он заполз в яму и, распластавшись на вонючем сгнившем трупе, разрыдался. Когда эмоции немного улеглись, Мо Жань снова попытался зачерпнуть пригоршню земли, но эта глинистая почва словно обладала магическим свойством открывать его слезные протоки, и он снова не смог сдержать слезы.
— Почему все такое гнилое… Почему все сгнило… Почему у тебя даже циновки нет… Мама… мама…
Он обхватил ее лицо ладонями и прижался к нему. Ему было не важно, что она вся в грязи, что от нее воняет, что она мертвая, что на ее теле не осталось ни кусочка нормальной кожи, что она истекает гноем и кишит личинками.
Припав к ее груди, он захлебывался рыданиями. Казалось, каждый вздох разрывает его сердце и легкие, а каждый звук раздирает его горло в кровь.
Над безымянной могилой взлетел его горестный вой. В этот момент его хриплый и искаженный голос мало походил на человеческий плач, скорее напоминая горестные завывания потерявшего мать детеныша дикого зверя.
— Мама… мама... Есть здесь кто-нибудь? Кто-нибудь… похороните и меня тоже… закопайте и меня вместе с мамой…
В одно мгновение пролетело двадцать лет.
И вот, вернувшись в Линьи, Мо Вэйюй стоял под крытой яшмовой черепицей крышей Дворца Цюнлоу[215.
