Император Пограничья 11

Я не требую поклонения, не беру заложников, не навязываю свою волю.

Я сделал паузу, обводя взглядом лица старост.

— Единственное, что предлагаю — честная торговля. Ваши трофеи и Реликты в обмен на оружие и припасы. Никаких обязательств, никакой зависимости. Просто взаимная выгода.

Старосты переглянулись. В их глазах недоверие боролось с расчётом. Наконец, женщина из Дубровки кивнула.

— Торговля — это мы можем обсудить. Но только торговля, маркграф. Больше ничего.

— Договорились, — я спустился со ступеней.

Старосты начали расходиться, уводя детей. Волков подошёл ко мне, когда мы остались почти одни.

— Знаете, маркграф, князь Сабуров — умный человек, — тихо сказал дознаватель. — Он использовал вас обоих. И вас, и Дроздова. Один показал силу идеи, другой — её опасность. Теперь эти деревни никогда не объединятся. А разрозненные поселения легче контролировать из Владимира.

Я посмотрел на него. Собеседник криво усмехнулся.

— Будьте осторожны, Платонов. Князь играет в долгую игру, а вы для него — всего лишь фигура на доске.

— Спасибо за предупреждение, дознаватель.

— Не благодарите. Я просто делаю свою работу, — он направился к своим драгунам, но обернулся напоследок. — Правосудие торжествует, маркграф. Иногда странными путями, не так ли?..

После отъезда Волкова я вернулся в дом Дроздова. В его кабинете на столе лежала толстая тетрадь — тот самый манифест «Истинный путь объединения». Я пролистал страницы. Искажённые цитаты из моих речей, перемешанные с оправданиями насилия.

Философия страха, возведённая в абсолют. И везде — имя Марфы, как молитва или проклятие.

Я вынес тетрадь во двор и поджёг. Пламя жадно лизало страницы, превращая безумные идеи в пепел. Черкасский и Ракитин молча стояли рядом.

— Он ведь искренне верил, — сказал вдруг Руслан. — Верил, что делает правильное дело.

— В этом и трагедия, — ответил я, глядя на догорающую тетрадь. — Самые страшные злодеяния совершают те, кто уверен в своей правоте.

Пламя погасло, оставив только горстку пепла.

Я думал о тонкой грани между идеалистом и тираном. О том, как легко переступить эту черту, убедив себя в необходимости «жёстких мер». Дроздов начинал как человек, потерявший любимую из-за эгоизма соседей. А закончил как чудовище, крадущее детей.

Где та точка, после которой нет возврата? Когда благие намерения превращаются в дорогу в ад? Дроздов стал зеркалом, в котором я увидел самую уродливую версию своих идей.