Император Пограничья 7

— Но откуда ты знаешь, что у меня есть именно такие?

— На балу у Горевского. Ты была в этом комплекте, — ответил я прямо. — У меня хорошая память на детали.

Щёки Полины порозовели:

— И после всего, что там произошло, ты запомнил мои украшения?

— Я запоминаю всё, что может быть важным, — пожал я плечами. — Сейчас эти камни критически важны для обороны острога.

Гидромантка медленно поднялась, подошла к комоду. Открыв шкатулку, она долго смотрела на сверкающие камни.

— Это не просто украшения, Прохор, — её голос дрогнул.

"Я молчал, позволяя ей выговориться.

…Астрид стоит передо мной в парадном зале, нервно теребя складки нового платья. Четырнадцать лет — первый официальный приём, где она должна предстать как наследница империи. В моих руках — серебряная фибула с изображением ворона, фамильная брошь правителей.

«Отец, а что если я всё испорчу?» — её голос дрожит от волнения.

«Ты дочь императора, внучка ярла. В твоих жилах кровь королей», — я застёгиваю фибулу на её плаще. «Эту брошь носила моя мать, а до неё — её мать. Теперь она твоя. Помни: пока ты носишь знак рода, ты никогда не будешь одна».

Она обнимает меня, уткнувшись лицом в ключицу.…

Воспоминание обожгло острой болью. Я понимал Полину лучше, чем она могла предположить. Память о последних счастливых моментах с близкими — иногда это всё, что у нас остаётся.

— А серьги — подарок отца. Он вручил их, сказав, что я всегда буду его принцессой, несмотря ни на что.

Я ощутил её боль и грусть по тем временам, когда жизнь была гораздо проще, а близкие люди не подводили и не рвали душу.

Хель меня задери! Я прошу слишком многого! Всё равно что требовать от человека отрезать кусок души!

В прошлой жизни я видел, как жёны павших воинов хранили их мечи десятилетиями, отказываясь продать даже в самую лютую нужду. А тут — подарки родителей, последние светлые воспоминания до того, как семья развалилась.

Но выбора нет. Война не спрашивает, что нам дорого. Либо эти камни станут тиглями, либо мы останемся без могущественного оружия перед самым Гоном. Сотни жизней против личных воспоминаний — арифметика жестокая, но однозначная.

Хотя от этого ни черта не легче.

— Ты можешь отказаться, — искренне произнёс я, — и я никогда не упрекну тебя в этом. Если бы дело не касалось безопасности острога и всех её жителей, я ни за что бы не попросил тебя о подобном.