Император Пограничья 8

Ярослава и Матвей держались за мои плечи — без физического контакта заклинание не смогло бы захватить их.

Признаки присутствия Лорда усиливались с каждым метром. Сначала появилось покалывание в кончиках пальцев — не как от крапивы у обычных Бездушных, а словно тысячи ледяных игл впивались в кожу. Затем пришёл холод. Не просто понижение температуры — абсолютный, космический холод, высасывающий саму жизнь из пространства.

— Прохор, — прохрипела Ярослава сквозь стиснутые зубы. — Что-то… давит на разум.

— Держись, — ответил я, усиливая Крепость духа вокруг нас троих.

— Мы почти на месте.

Чувство безнадёжности накатывало волнами. Не простая апатия, которую вызывали рядовые твари — это было экзистенциальное отчаяние, желание сдаться, лечь и умереть прямо здесь, в каменной толще. Я стиснул зубы и продолжил движение. За спиной Крестовский издал низкий рык — даже его нечеловеческая природа реагировала на близость Кощея.

Последние метры дались особенно тяжело. Земля словно сопротивлялась, не желая выпускать нас на поверхность, но я собрал всю волю в кулак и с силой вытолкнул нас наверх.

Мы вылетели из-под земли, как пробка из бутылки, приземлившись на лесной поляне. Летнее утро только занималось, первые лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев. Но здесь, в эпицентре некротической ауры, даже солнечный свет казался тусклым и безжизненным.

И тут я увидел его.

К облику этого существа невозможно привыкнуть. Каждый взгляд на Кощея вызывает первобытный ужас у любого нормального человека — не страх перед смертью или болью, а что-то гораздо более глубокое.

Инстинктивное отторжение всего естественного перед лицом абсолютного искажения. Он — воплощение всего неправильного в этом мире, отрицание природного порядка вещей. В его присутствии сама реальность словно сморщивается, отшатываясь от кошмара, который не должен существовать. Он не просто чудовище — он антитеза бытия, пародия на человеческую природу, превращённая в нечто настолько чуждое, что разум отказывается принимать его как часть мира живых.

Огромная паучья туша размером с автобус, который довелось увидеть в Московском Бастионе, покоилась на восьми членистых ногах, каждая толщиной с фонарный столб. Массивное тёмное брюшко, покрытое пластинами чёрного хитина вперемешку с наростами брони, пульсировало в такт неведомому ритму. Но самым жутким было то, что выступало из этого брюшка."

"Отдалённо человекоподобное туловище возвышалось там, где у паука должна была быть голова.