Я-то знал, на что мои гранаты способны, но увидеть это в таком масштабе…
Гвардейские офицеры, видя, что их вторая атака тоже сдулась, не добежав до наших позиций, кажется, совсем берега потеряли. Они гнали своих солдат вперед, не считаясь с «потерями» (даже игнорируя правила), пытаясь на голом упрямстве, нахрапом, пробиться к нашим окопам. Несколько самых отчаянных гвардейцев, несмотря на цветные пятна по всему мундиру, все же доскреблись почти до самого бруствера.
— Картечью! — рявкнул я в рупор (на заводе, молодцы, подсуетились, смастерили).
— Залпом!
Две наши трехфунтовые пушчонки, припрятанные в капонирах по флангам, дружно бабахнули. Вместо настоящей картечи они выплюнули широченные снопы «красящих» штукенций, которые веером накрыли последних смельчаков. Это был, считай, последний гвоздь в крышку гроба гвардейской атаки (и саамы болезненный физически, синяков много понаставили). Те, кто еще дергался, теперь были сплошь «раскрашены» и, по правилам, выбыли из «игры». Атака захлебнулась вконец.
Поле перед нашими окопами было усеяно неподвижными фигурами «убитых» и «раненых» гвардейцев, сплошняком покрытых цветными пятнами, в воздухе был пороховой дым с красочным разноцветьем. Боевой дух «противника», железобетонная уверенность в крутизне линейной тактики были, мягко говоря, сильно подкошены. Кое-кто из особо горячих, плюнув на то, что весь мундир и физиономия уже смахивали на палитру художника-авангардиста, все еще пытался лезть вперед, но мои ребята, выскочив из окопов, быстро «угомонили» их парой деликатных, но ощутимых ударов лопатками плашмя (молодцы, сами сообразили).
За этим тоже брюсовские люди следили, и такие маневры были заранее оговорены — типа, «пленение» особо упертого противника.
На наблюдательном помосте творилось что-то невообразимое. Государь, начисто забыв про свое царское величие, аж вскочил, махал руками и что-то восторженно орал Брюсу и Меншикову, тыча пальцем на поле «боя». Лицо его раскраснелось, глаза горели азартом.
Александр Данилыч тоже не скрывал своего обалдения, то и дело качая головой и присвистывая. Шереметев и Репнин молча и уважительно переглядывались. Они-то, в отличие от многих, догоняли, что видят рождение новой, рабочей тактики.
А вот у большинства других генералов физиономии вытянулись так, будто они привидение увидели. Их снисходительные ухмылочки куда-то улетучились. Вместо этого на их лицах читался откровенный шок, перемешанный с недоумением.
