Но кто сказал, что окоп должен быть именно узким рвом? Его можно сделать шире, с той же банкетной ступенью или с отлогими стенками, чтобы солдату было где развернуться. Он может присесть или встать на колено под защитой бруствера для перезарядки. Да, возможно, это будет на мгновение дольше, чем стоя в полный рост. Но, как я уже говорил, мертвый солдат фузею не перезаряжает вовсе! А живой, укрытый солдат, сделает это пусть чуть медленнее, но наверняка.
— Что же до рукопашной и опасности быть вырезанным поодиночке… Повторюсь: враг дойдет до нашего окопа уже ослабленным нашим огнем и, возможно, гранатами.
Ему придется преодолевать бруствер, спрыгивать в ров, где он будет дезорганизован. Наши же солдаты будут встречать его организованно. И здесь решающим будет не плотность строя, а индивидуальное мастерство каждого солдата, его умение владеть штыком и прикладом, его выучка и умение. А для усиления обороны на особо опасных участках можно использовать те же редуты и флеши, которые, как правильно заметил один из господ офицеров, никто не отменял.
Мои окопы могут соединять эти опорные пункты, создавая единую, глубокоэшелонированную систему обороны. Редут — это крепость в миниатюре, а окопы — это защищенные пути к ней и между ними, это линии огня, которые не дают врагу подобраться к редутам безнаказанно. Одно другому не мешает, а дополняет!
Я чувствовал, что начинаю выдыхаться. Говорить так долго, да еще и перед такой аудиторией, было непросто. Но лед тронулся. Полного одобрения в глазах генералов я, конечно, не читал, но откровенной враждебности и презрения стало значительно меньше.
На их лицах появилось выражение задумчивости, они начали переглядываться, что-то негромко обсуждать между собой. Даже хмурый Апраксин пару раз кивнул каким-то своим мыслям.
Оставался последний, самый весомый аргумент — итог, подведенный старым, седым генералом, который объявил мои предложения противоречащими основам военного искусства и губительными для армии. И именно ему, а точнее, его выводам, я и должен был адресовать заключительную часть своей импровизированной речи.
Собрав остатки эмоций, я перевел взгляд на старого, седовласого генерала, который с таким степенным спокойствием подвел черту под всеми предыдущими обвинениями, объявив мои идеи вредными и неосмотрительными. Его лицо выражало мудрость многолетнего опыта, и каждое его слово тогда звучало как окончательный приговор.
— Ваше высокопревосходительство, — повернулся я к последнему оппоненту.
