Инженер Петра Великого – 7

Я уходил из зоны обстрела — единственное что радовало.

Огонь добрался до оболочки. Затрещала пропитанная казеиновым клеем ткань. Сначала одна дыра, потом другая — нижняя часть моего небесного корабля занялась огнем. Через образовавшиеся прорехи с шипением стал вырываться драгоценный горячий воздух. Подъем сменился резким, проваливающимся рывком вниз.

Рано радовался."

"Шар перешел в быстрое, неконтролируемое снижение. Цепляясь за борт, я смотрел, как земля несется мне навстречу. Страха не было. Какой-то фатализм. Зачем-то мозг начал иронизировать.

Проект «Вознесение» не пережил первого полета. И «Катрина» сгорает в первом же полете. Мои летательные аппараты, похоже, обладали фатальной склонностью к саморазрушению. Великий конструктор, мать его.

Падая, я видел, как внизу организуется погоня. Огонь, пожиравший мою гондолу, превратил меня в идеальный ориентир, в падающую звезду, указывающую путь. Отряд турецкой кавалерии, человек пятьдесят, не меньше, несся во весь опор к месту моего предполагаемого «приземления».

Их факелы плясали в темноте, как стая голодных огненных волков, спешащих на пир.

Сама гондола не пострадала от огня, в отличие от купола. Но это мало утешает.

Даже если я переживу удар о землю, что почти невероятно, меня ждут враги. Плен — в лучшем случае. В худшем — быстрая смерть от ятагана, как только они поймут, кем я могу оказаться.

Земля приближалась с пугающей скоростью, уже проступали отдельные деревья, контуры холмов. Последняя мысль, ввинтившаяся в мозги за мгновение до того, как гондола с оглушительным грохотом врезалась в склон оврага, была лишена всякой надежды.

Я переоценил свою машину и, кажется, недооценил законы физики.

Глава 17

Грохот, скрежет и сухой треск ивовых прутьев, ломающихся под чудовищной тяжестью, — последнее, что зафиксировало сознание, прежде чем утонуть в вязкой, непроглядной тьме. А возвращение было неприятным. Боль пропитала каждую клетку и мускул, заставляя их вопить в унисон. Сплюнув густую слюну, я ощутил на языке крошки грязи, с привкусом собственной крови.

Воздух был пропитанным едким запахом горелой смолы и спирта.

Кое-как разлепив веки, я уставился в серое, безразличное предрассветное небо. Оно давило своей безграничной пустотой. Первая мысль — донельзя простая и оттого почти радостная: жив. Вторая, пришедшая следом, была уже продуктом работы инженера, а не инстинкта: как?

Заставив себя сесть, я застонал. Голова раскалывалась, левый бок превратился в сплошной синяк, а правое плечо горело огнем.