В совпадения император не верил, а потому информацию о получении наследства Исбьернами и пропажу Михельса на землях, соседних с Комариным, воспринял с долей скепсиса. А уж когда Зубров вспомнил про ранний звонок Михаила по поводу этих земель, император, волей-неволей, задумался о причастности собственного вассала к проблеме международного масштаба.
И ведь, по сути, предъявить ему было нечего. Ну поинтересовался давно заброшенными землями, может, выкупить захотел, тем более он уже делал подобное на Черноморском побережье.
Ничего крамольного. Но вот не верил Пётр Алексеевич с подобные совпадения и всё тут. Особенно в контексте недавно объявившейся сестры Михаила и кобелиной сущности князя Рюгена.
Могли они пересечься? Что-то подсказывало императору, что вполне. Но почему Михаил не пришёл к нему за помощью?
Комарин — не дурак, он прекрасно понимал как сложности международной обстановки, так и ответственность императора в первую очередь за страну, и лишь потом за вассала.
Имея в сюзеренах императора, Комарин мог бы попробовать вполне официально прижать Михельса.
Но это была бы огласка. А она была нежелательна лишь в одном варианте, но Пётр Алексеевич гнал от себя подобные мысли. Выглядел этот вариант на редкость паршиво, а последствия имел ещё более грязные. Если Михельс успел принудить девушку к близости, то… Комарин был в своём праве, да и сам император в лепёшку бы разбился, но в землю закопал обидчика любой из своих дочерей. Как мужчина мужчину он бы его не только понял, но и поддержал. И в таком случае придание огласки подобному факту ставило бы крест на репутации девушки, пусть лекари и ментаторы и вылечили бы её моральные и физически травмы.
Но вот как император, он должен был бы осудить самосуд и выдать обидчика датской короне, дабы та выместила свою злобу и не шла войной. А как сюзерен не смог бы этого сделать. Война была бы неизбежна.
И вот вроде бы имелась и причина сплотить вокруг аристократов под эгидой защиты чести и достоинства женщин страны, но только для подобного сплочения жизнь и честь одной конкретной женщины пришлось бы растоптать и вдавить в грязь, от которой вовек потом не отмыться.
А людская молва такая, всем рот не заткнешь. Большинство ведь подумали бы, что она сама ноги раздвинула, как и предыдущие два десятка, а теперь из-за неё кровь льётся.
Горько и тошно было императору от собственных размышлений. С одной стороны, ему хотелось прекратить любые поиски, дабы не знать правды и не ворошить очевидно грязное бельё.
