Кодекс Охотника. Книга XXXII

И, скорее всего, я правильно понял, оно было прототипом и образцом для всех остальных родовых колец Галактионовых.

Задумка Александра была понятна: два кольца я должен был добыть, открыть дверь, получить третье. А то, с которым он ушёл, он вообще не планировал мне возвращать. Но, с другой стороны, он оставил его на мече? Зачем? Очень запутанная ситуация. Очень…

А потом я увидел их — статуи Галактионовых. На самом деле, зал оказался сам по себе артефактом, с пространственным искажением, и внутри он был гораздо больше, чем казался снаружи.

И вдоль стен, достаточно вольготно, были расположены статуи моих погибших родичей.

При всём этом здесь не было искусственного освещения, но каким-то образом сюда падал солнечный свет. Кто бы ни сделал этот зал, он явно постарался. Хотя… я провёл рукой по полу и улыбнулся. Ну да — творение Архитекторов.

Всё встало на свои места, кроме одного. Каким образом Галактионовы сумели воспользоваться услугами исключительно талантливого, но ещё более исключительно жадного Ордена, чтобы сделать такой зал… Нескольких годовых ВВП всего этого мира не хватило бы.

Я-то точно знаю расценки этих жадных гадов!

Ну, а потом я пошёл осматривать эти произведения искусства, пока не увидел первого Галактионова и не разочаровался. Всё больше и больше странных деталей возникало перед глазами.

На самом деле, единственный человек, который видел первого Галактионова в лицо, это был Огненный Император, ныне Бухич. И я его очень подробно расспросил, кем или чем он являлся. Несмотря на постоянное пьянство, Бухич был одним из самых здравомыслящих людей с практически идеальной памятью.

Но вот когда он попытался его сначала описать, потом нарисовать, а потом даже вызвал лучшего художника-криминалиста, портретиста, чтобы по его словам изобразить, он впал в ступор. Ничего у него не вышло, и он расстроенно произнёс, что перед глазами у него стоит какое-то мутное пятно. Бухич помнит, как он с ним разговаривал, как улыбался, как хлопал по плечу, но черты лица пропали напрочь. И это было удивительно.

Следующий вопрос заключался в другом: зачем этот зал был так крепко закрыт, если, по факту, он являлся комнатой памяти Рода, не неся никакой практической пользы.

Кое-что вспомнив, я засунул руку во внутренний карман и достал сложенный вдвое листок, что я забрал в фиолетовой пирамиде. Развернул его и уставился внутрь.

Красивым аккуратным почерком было выведено короткое послание:

Внизу стояла подпись:

И маленькая приписка:

Я хмыкнул.