Королевская кровь 10. Стальные небеса

Полина забралась ему на колени и принялась целовать — очень уж вкусным оказался яблочный сок на губах. Уронила спиной на траву — и там они уже забыли обо всем, перекатываясь по берегу, смеясь, кусаясь и балуясь. Поля забиралась руками под гъелхт, хохотала: "Теперь я понимаю, почему у берманов такая рождаемость — задрал и готово", — и охотно, дразнясь, принимала поцелуи мужа.

И только когда он вжал ее в землю, раздвигая коленом ноги — вспомнился, поднялся изнутри мутный страх, заставил заледенеть, стиснул горло.

Она мотнула головой, приказывая себе не поддаваться — но Демьян уже скатился с нее, растянулся рядом. Молча, только грудь его ходила ходуном. Полина взяла его за руку — и он сжал ее ладонь, глядя в небо. Там сияло яркое апрельское солнце.

— Какая ранняя в этом году весна, — проговорил Бермонт рычаще. Пол вздохнула, подобралась к нему, положила голову на плечо, тоже щурясь от солнечных лучей. — Никогда такого не было. — Говорил он с трудом, чуть замедленно, но дыхание успокаивалось и хватка становилась легче.

 — Раньше в это время у нас еще мели метели, а в мае еще на озерах стоял лед. А сейчас уже вода открыта, и почки распускаются. Это все из-за тебя, Поля. Твоя сила укрепила меня, твой огонь согрел Бермонт. Люди в Бермонте знают об этом, знают, кому они обязаны теплом.

Он совсем расслабился, и некоторое время молчал.

— Не ломай себя, заноза моя, — попросил он наконец. — Мне голову кружит и то, что ты после всего так смела со мной и так много позволяешь. Всему свое время.

Я буду ждать, сколько угодно, чтобы ты снова стала доверять мне.

Она снова вздохнула и поцеловала его в щеку. Ей не хотелось об этом говорить, и в душе все сжималось, и хотелось уйти, закрыть уши, не слышать, не видеть его сомкнутых губ. Но Демьян все эти дни позволял ей творить с ним все, что заблагорассудится. Они могли по часу валяться на кровати в их покоях, и Поля теребила его, как огромную плюшевую игрушку, гладила, что-то рассказывала, щекотала, заставляла бороться с собой — он то поддавался, то заваливал ее лицом в подушку, и тогда она хохотала и кричала: "Сдаюсь".

И игры их становились все откровеннее — куда откровеннее, чем когда он приходил к ней в спальню в Иоаннесбурге до свадьбы, — и поцелуи все жарче, и ласки все смелее.

Но страх никуда не девался.

И дочь Красного вновь забралась на мужа и посмотрела в его светло-карие с прозеленью глаза. В глаза своему страху.

— Я доверяю, — проговорила она четко, не отводя взгляд.