Сколько таких сыновей, мужей, братьев, отцов, родных, любимых, находилось сейчас на фортах в ожидании наступления иномирян, которое почти наверняка станет фатальным? Наши командиры, которые бились рядом с моим мужем, наши рядовые, для каждого из которых он был надеждой на победу — и теперь из-за меня надежды нет ни у них, ни у Дармоншира. И кроме них несколько тысяч бойцов из Бермонта и из Эмиратов, чей флот, выстроившись вдоль берега, стал дополнительной линией обороны.
Что я могла для них сделать? Что?
Посмотрела на свою руку — над красными полосами на изодранной коже под двумя брачными браслетами виднелись голубые вены.
Погладила их кончиками пальцев. Перевела взгляд на стопки писем.
Все эти люди, когда писали свои просьбы, знали, что у них есть защитник. Знали, что их дети, родные, знакомые вместе с моим Люком отстояли Дармоншир. Верили, что вот-вот начнется наступление и иномирян загонят в ту дыру, откуда они пришли.
Я лишила их возможности верить. Враги отчего-то не нападали, выжидали, но стоит им ударить — и даже я понимала, что и с подкреплением из Эмиратов и Бермонта форты сметут.
Без Люка нам не выстоять. Одна надежда: Василина в первом же разговоре со мной сказала, что если удастся уничтожить основные силы иномирян в котле под Угорьем и заставить их отступать обратно к порталу у Мальвы, то несколько батальонов рудложской армии будут отправлены к нам на помощь, чтобы защитить западную границу Рудлога. Слишком много если… если рудложцы победят, если Дармоншир будет к тому времени еще не захвачен…
— Моя госпожа, все готово, — позвала Мария.
Она стояла у столика и с тревогой смотрела на меня. — Может быть, позвать господина Ольверта? Вы бледны…
Замечательная практичная Мария.
— Не нужно, — сказала я, порвав первое из писем, отложенных на выброс, и кинув его в пепельницу. — Можешь идти.
Когда она вышла, в пепельнице образовалась уже горка из бумаги, и я, щелкнув зажигалкой, подожгла ее. Пламя взметнулось чуть ли не до потолка, как будто ждало свободы, и я протянула в него руку и позвала, чувствуя, как ласково гладят пальцы языки огня:
— Отзовись, стихия от стихии моей.
Пламя мгновенно свернулось клубочком, и из него выпорхнула переливающаяся алая птаха размером с ворону с огненным хохолком. Села мне на ладонь, вопросительно склонив голову с белыми сияющими глазами, как и в прошлый раз, загудела что-то непонятное.
— Это ведь ты прилетала тогда? — спросила я осторожно. — Ты стала гораздо больше.
