Александр, в очередной раз поражаясь, как возраст не иссушил старому учителю страсть к познанию, закрыл дверь на ключ и услышал, как снаружи заступили на охрану гвардейцы, поставленные Вершининым.
- Нет, так не пойдет, – проворчал Алмаз, вставая и поведя ладонью по кругу. Матвей, поднявшись в воздух на полметра, вместе с одеялом, прокрутился над кроватью как дирижабль на боковой тяге и застыл головой к Старову на уровне его живота. Руки и ноги студента оставались раскинутыми, а лицо – повернутым вбок, будто он по–прежнему спал на подушке.
– Вот теперь дело… - Алмаз Григорьевич приложил ладони к вискам семикурсника, закрыл глаза. - Ментальный фон ровный, сильный. Сны снятся, но я их не вижу, даже обрывки, даже если… - он помолчал, – продавливаю как при ментальном взломе.
- Не усердствуйте, - напомнил Свидерский. – Вдвоем попробуем, мягко.
- Дожил, ты начал меня учить, – буркнул Старов ехидно. - Но ты прав, не будем усердствовать, не будем… Вот что, Саша, – он чуть пошевелил пальцами,и Ситников выдвинулся вперед, наполовину зависнув над ковром.
– Поставь сюда кресла. Мало ли сколько нам придется работать, лучше делать это в комфорте. Отец Олег, постарайтесь быть невидимым, от вас требуется только молчание и контроль.
- Я пока помолюсь об успехе предприятия, - безмятежно отозвался священник, скромно опускаясь в уголочке на стул и начиная перебирать четки. Александр, поманив к себе кресла, бросил взгляд на него – и показалось, что у ног служителя зашевелились любопытные тени, послышалось шипение на грани слуха.
Он не стал прогoнять сомнарисов – в конце концов, они тоже дети Жреца и могут поспособствовать контакту.
Старов и Свидерский расположились в креслах по обе стороны от головы зависшего Ситникова, положив руки ему на затылок и закрыв глаза. Сны ловил лмаз, Александр укреплял и расширял его канал.
С обычным человеком они давно бы уже видели те картинки, что видит он, – но образы, приходящие из сознания студента, были слишком расплывчатыми: зеленые пятна, темные пятна, – и звуки гулкими, словно с другого конца самого глубокогo в мире колодца, словно обрывки с сорвавшейся пластинки: женский голос, шум лиcтвы, мужской.
Сон сорвался, обернувшись обычным – Ситников довольно долго шел по какой-то деревне, в руке его болтался ранец. Снова сорвалась картинка – и снова пятна и дребезжащие отзвуки далекой жизни.
