Королевская кровь. Книга 3

Ощущение тяжкого оглушения не проходило и пока повторялась процедура представления слуг, пока он ходил на семейное кладбище, к могиле почившего деда, пока ужинал в роскошной огромной столовой, раздражаясь на неторопливую торжественность прислуги, и отдыхал после в старинной позолоченной ванне. Замок Вейн всегда воспринимался им неотделимо от деда, герцога Кристофера Дармоншир, и без него казался совершенно чужим.

Воспоминания, неприятные и болезненные, настойчиво лезли в голову, и не помогала ни бутылка превосходного вина, стоящая тут же, на столике, с бокалом, ни усталость, зовущая в кровать.

Он пил вино, глядел в низкий потолок, и ему казалось, что он один в этом гулком, тяжелом пространстве и нет никакой возможности избавиться от противного чувства стыда, угнездившегося где-то у сердца.

Отец уехал из страны, когда Люку исполнился год. Дед настаивал, что наследник герцогства должен расти в Инляндии, Кембритч-старший мечтал о политической карьере — ему сделали протекцию в весомой партии Рудлога.

Он приезжал редко, и эти приезды были пыткой как для леди Шарлотты, исполняющей прихоти мужа, только чтобы не давать ему повода снова пройтись по ней, по сыну или по имению, так и для маленького Люка.

В отсутствие графа Кембритча наследнику и единственному ребенку позволялось все. Графство приносило хороший доход, и мать с удовольствием баловала Люка. Он носился по имению и окрестностям, набивал синяки и шишки, доводил гувернера, не поспевающего за ним, и хулиганил в полной уверенности, что весь прекрасный мир принадлежит ему.

Новоиспеченный герцог Дармоншир потянулся за сигаретой — вода в ванне бултыхнула, закачалась — прикурил и усмехнулся.

С того времени мало что изменилось. Он до сих пор так считал. Только понял, что мир — бульон из людских пороков. И принадлежит тому, кто умеет играть с этими пороками.

Дым смешивался с паром, закручивался в замысловатые фигуры, растекался по потолку, а Люк лежал в полудреме, не сопротивляясь более набегающим воспоминаниям.

Самым светлым в его детстве всегда была мать. Теплая, добрая, ласковая. Он не помнил, чтобы она повышала на него голос — хотя сейчас, в свои тридцать пять, понимал, что частенько просто нарывался на хорошую порку.

Один раз, лет в пять, Люк так набегался, что залез в собачью будку поиграть со щенками — и ведь с месяц как ощенившаяся сука не тяпнула его, не рыкнула даже. Животные к нему вообще относились снисходительно, слушались.