Стражниц звали Инри, что означало «серебряная», и Осси – «дуновение». Эти духи жили в его семье очень давно, и были Луциусу как няньки – с ними он играл в колыбели, когда ему не было и года, с ними рос, гулял – и вот сейчас они добровольно оставались его охранницами. И семейных секретов они знали очень много.
– Молокассс прикажсссии ссссюда приносссить, – прошелестела змея. – А то уйду-ссс к ветерку. И младенцсееев поскорее хотим-ссс. С ними мы молодеем-ссс.
Последний, кого они пестовали, был Лоуренс. И Инландер вспомнил о младшем сыне, нахмурился.
– Почему вы мне не сказали про Лену и дядю Людвига? – поинтересовался он. Но без нажима – старушки были очень обидчивы.
– Они-ссс тоже дети Воздухассс, – коротко ответила змея. – Магдалена кормила насссс грудью, не кривилассссь. Мы ссскорбим о ней. Сссильная была, хоть и несссчастная. И зссслоссстью отравленная. Молокоссс, хозяин!
– Будет, – кивнул он. – Отдыхайте.
Можно было бы оставить дерзкого змееныша в покое. Но, во-первых, проступок требовал воздаяния, а во-вторых, нужно всегда доводить задуманное до конца.
Пока Ленни не встанет на крыло, расслабляться не стоит. И пусть его аура укреплялась с каждым днем.
Всегда должен быть запасной вариант.
Король Инляндии попробовал было заняться делами – но нерастраченный гнев покалывал тело, прорывался выскользнувшими клыками и шипением, пугая придворных. И он приказал отменить все встречи, набрал трясущимися от плещущихся внутри сил руками телефон любимой женщины. Той, что всегда умела гасить его страсть и ярость.
– Лотти, ты дома? – спросил он нетерпеливо. Послушал ответ, раздраженно хмыкнул. – Возвращайся. Ты нужна мне сейчас.
Через полчаса он шагнул к ней – леди Лотта, одетая на выход, ждала его у окна, и глаза ее были печальны. И он, ощутив привычную вину, поцеловал ее, надел на палец кольцо стоимостью с два ее графства – и нетерпеливо потянул в кровать."
"Он не мог сейчас воздать дерзкому змеенышу – зато со всей яростью потомка бога выместил свою злость, переплавившуюся в любовный угар, на его матери.
И затем, присмиревший и тихий, обнял ее, уткнулся губами в мокрый висок – и забормотал тяжелые, виноватые слова любви и просьбы о прощении.
С каждым днем свободы его потребность в ней росла – и каждое утро он начинал с молитв божественному первопредку. Дать ему еще время. Дать ему возможность исправить все. Дать ему сделать ее своей женой, королевой, потому что он жизни без нее не представлял.
