Не было даже отголоска боли, и руку больше не хотелось беречь. Даже дышалось как-то легче.
– Могу только предложить витамины и успокоительное, – продолжил виталист, – предполагаю, что это нервы шалят, лорд Лукас. Больше спите, регулярно питайтесь, находитесь на свежем воздухе побольше. Никакого беспокойства. Лучше бы вам поехать в санаторий на месяц-другой. Вывести вам сейчас алкоголь?
– Давайте, – пробурчал герцог, пережил несколько неприятных секунд изматывающего сушняка и с наслаждением выпил почти кувшин кисленького морса, который оставил на столике догадливый камердинер, при утреннем посещении правильно оценивший и вусмерть пьяного хозяина, развалившегося на кровати, и пустую бутылку.
Люк отпустил виталиста и пошел в душ смывать алкогольный пот. Плотный обед вернул ему расположение духа, и после он снова сел в машину и поехал осматривать оставшиеся форты.
Знакомое покалывание началось к вечеру, после захода солнца. Он еле довел «Колибри» до замка – так тряслись руки, отказался от ужина, быстро поднялся на слабеющих ногах в свои покои и выпил сразу четыре таблетки успокоительного.
Прислушался к себе."
"Кажется, отпустило. Неужели, и правда, нервы?
– Да уж, – проворчал Люк, глядя на свои руки. Те едва заметно подрагивали. – Совсем ты в трепетную барышню превратился, Кембритч.
Через несколько часов его светлость корчился в своей постели, зарываясь лицом в подушку, мокрую от пота и слез, и старался не орать в голос. Сердце словно заполнило всю грудь и молотило так громко, что у него ныли виски и затылок, и все это сопровождалось совершенно противоестественным, животным чувством страха.
Хотелось вскочить и куда-то бежать, прятаться, спасаться. Хотелось к матери – как будто ему было три года, и можно было бы найти спасение в ее объятьях.
В те редкие мгновения, когда боль отступала, Люк жадно глотал воду из графина, обливаясь и роняя его на постель. И едва успевал утолить жажду, как его снова скручивала судорога, ещё страшнее, чем предыдущая, и не было сил ни позвонить и позвать на помощь, ни вообще двинуться.
Это было больнее и страшнее, чем наркотическая ломка, и он ощущал, как ползет по телу холод, как немеют ступни и кисти рук и как замедляется стук сердца.
Люк понял, что умирает, когда не смог вздохнуть.
Забился на кровати, хрипя и пытаясь схватить ртом воздух, уже не чувствуя тело – перед глазами полыхнуло раз, другой, и все предметы в темноте стали видимыми, как днем.
