Убирайся!
Я оттолкнула его - очень унизительно, прямо в лицо. Ладонь скользнула по его губам, его голова мотнулась назад - и Люк перехватил мою руку, сжал. Не больно, но чувствительно.
- Не нужно так со мной, Марина, - сказал он тихо. Я похолодела - зрачки его стали вертикальными, змеиными, и во рту мелькнули и исчезли клыки. Кембритч глубоко вздохнул, продолжил хрипло, немного шипяще. - Ты забыла - мое имя не Боб. Меня зовут Люк. Я вернусь сюда, и ты поужинаешь со мной. И потом мы ляжем в постель. Я не трону тебя сегодня, обещаю, но я обязан защитить тебя и ребенка от сплетен.
Их и так будет достаточно. А завтра ты можешь переехать в семейные покои. По инляндской традиции мы можем жить отдельно, и я дам тебе эту возможность. Пока дам.
Он снова втянул ноздрями воздух, шагнул вперед, сжав меня за второе предплечье, уже до боли - коснулся губами моей шеи, вдохнул глубоко. Я застыла - потому что сейчас почувствовала, как он чудовищно силен и с каким трудом пытается успокоиться. Мелькнула мысль ударить его, и по рукам уже потекло обжигающее пламя, но я стояла прямо, не дыша, словно сдерживаемая каким-то высшим инстинктом.
И Люк, постояв так немного, потершись щекой об мои волосы, отступил, с трудом разжал пальцы, погладил мою сразу занывшую кожу.
- Я признаю твое право на обиду, - продолжил он уже нормальным голосом. - Я виноват, я оскорбил тебя и сделаю все, что бы ты снова стала моей. Но никогда, детка, никогда больше не смей обращаться со мной, как с лакеем.
Он ушел, оставив меня дрожащей от ярости, злого возбуждения и ошеломления.
Кажется, сегодня мы оба поняли, что совсем не знаем друг друга."
"Леди Шарлотта направилась к своим покоям в замке Вейн, как только закончились самые сердечные прощания с гостями, и высокая делегация в сопровождении Люка и его молодой жены ушла в сторону телепорта. Что бы ни было, хоть небо падай на землю, а этикет и умение держать себя в высшем обществе никто не отменял. Графиня, оставив младших детей пить чай в гостиной, шла по длинным коридорам дворца ровно, стараясь не торопиться, сдержанно кивала на книксены служанок и поклоны слуг - и чувствовала себя так, будто несет тяжелый кувшин, полный едким и плотным, как ртуть, готовым перелиться через край горем.
Стоит только чуть дрогнуть.
Луциус же наверняка знал, все знал. Сейчас вставали одна к одной все недомолвки и оговорки, и его спешка, и отчаянная страсть, и тоска в голубых глазах, и вина там же.
Одного он так и не узнал - что она его простила.
