Алина, так уставшая за этот долгий день и от целой кучи противоречивых впечатлений, заснула на удивление быстро. А проснулась от странного звука — проснулась, не открывая глаз, неохотно выплывая из сонного марева. Пахло гарью, деревом и чем-то терпким. Звуки, разбудившие ее, постепенно обретали четкость, окраску.
Скрип. Вздохи. Что-то тихое и неразборчивое глухим мужским голосом.
Алина недоуменно поморщилась и открыла глаза. Темнота расцвела бархатными тенями и отступила перед ночным зрением — и принцесса, едва не пискнув, зажала себе рот рукой.
Прямо напротив нее, на узкой деревянной кровати лежала женщина, вцепившись пальцами в простынь и жарко выгибаясь ягодицами назад. А над ней, вжимая ее в постель, опираясь на руки и судорожно дыша, двигался профессор Тротт. Обнаженное тело его было влажным от пота, лицо — незнакомым, диким, крылья нервно подрагивали и глаза светились зеленью. Но смотрел он не на женщину. А на нее, Алину.
Взгляды их встретились — ее словно ледяной плетью полоснуло, а Тротт дернулся, прошептав какое-то отчаянное ругательство, оскалился, запрокидывая голову и зажимая рот своей женщине — точно как Алина зажимала себе — и застонал уже в голос, наваливаясь на партнершу и вбиваясь ожесточенно, грубо.
Лицо его исказилось, а принцесса зажмурилась от страха, услышав тяжелый, рваный стон — и сорвалась с места, к двери, выбежав в темный двор. Ей было так стыдно, что щеки горели, и тело было слабым и горячим почти до болезненности.
Максу потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и еще несколько, чтобы натянуть штаны. Экстатическая хмарь отступала неохотно, вязко. Далин села на кровати, испуганно поводя головой:
— Охтор, я виновата?
— Нет, — бросил он, направляясь к двери. — Не бойся. Одевайся и иди к детям.
Он нашел Алину у дальнего сарая — принцесса сидела прямо на земле, спрятавшись за колодой с дождевой водой: колени прижаты к груди, крылья закрывают голову и плечи. По мере того как Макс подходил ближе, она все ниже опускала голову и все сильнее обхватывала себя крыльями, вжимаясь в деревянную стену.
Тротт остановился, молча глядя на нее. Его отпускало — и наваливались и облегчение, и раздражение, смешанное со злостью и тяжелой гадливостью по отношению к себе. Разгоряченное тело, которое еще потряхивало от недавнего удовольствия, холодило ветерком. Принцесса сопела себе в коленки, в чертовы царапающие его коленки, не поднимая глаз.
