Сигареты хотя бы раскрошить… Но это было время, а у меня его было мало, совсем мало. Собак я вроде не видел и не слышал, да и не концлагерь это. Но кто их знает, лучше перебдеть.
О, ручей, подойдет!
Я помчался дальше по дну неглубокого ручейка с коричневой торфяной водой. Ботинки и штаны до колен тут же промокли, ну и хрен с ними. Метров через триста я выбрался на нужный мне берег и запетлял по лесу дальше.
Позади завыла сирена. Ожидаемо завыла. Показалось, что не где-то далеко, а прямо у меня над ухом.
Бл*ха, как же медленно я бегу…
Я нырнул в низкую дверь заброшенного бункера и замер, переводя дыхание. Легкие полыхали синим пламенем, перед глазами во мраке плясали цветные пятна.
— Михалыч, ты живой? — спросил я.
— Ох… — едва слышно простонал он.
Я осторожно опустил его на пол.
— Сейчас, погодь, я тут как раз одежки припас, для тебя как раз сгодится, — сказал я. — Сапоги не взял, тебе они тоже были бы малы. Представляешь, два фрица, и у обоих ноги девичьи…
— Саня… Саня… А я уж думал… — Кузьма всхлипнул, потом зашелся в тяжелом утробном кашле.
— Молчи, Михалыч, — шикнул я. — И не шевелись. Надо тебя переодеть в сухое и теплое. Эх, чайку бы горячего сейчас тебе… А еще лучше — бульона наваристого. И под одеяло. Но придется пока так справляться. Придем в отряд, медичке тебя нашей отдам, она кремень-девка, живо тебя на ноги поставит.
— Спасибо тебе, Санек… — проскрипел Кузьма. — Возишься со мной… Бросил бы, дело ведь у тебя… А я может и часа не протяну.
— А ну цыц! — прикрикнул я. — Типун тебе на язык, Михалыч! Ты еще и меня переживешь, так что терпи!
Я старался быть аккуратнее, стягивая мокрую рванину с лесника. Он скрипнул зубами.
— Сломанные кости есть? — спросил я, накинув на него шинель вместо одеяла.
— Пара ребер может… — простонал он. — Один гад меня приладом приложил. Остальное так… Заживет… Спину жжет очень.
Его колотила крупная дрожь, но он начал потихоньку шевелиться. Отобрал у меня штаны и принялся, кряхтя, сам натягивать их на ноги.
Помочь ему немного пришлось, но справился он сам.
— Спасибо тебе, Саня, не бросил старика, — Кузьма снова всхлипнул. — А я уж думал… Да шут с ним, что думал. Спасибо!
Он порывисто меня обнял и теперь уже заплакал без стеснения. Да я и сам был готов разрыдаться. Благо, от радости, а не от горя.
— Михалыч, как же тебя угораздило-то, родной? — сглотнув подкативший к горлу ком, спросил я.
