Потом, наконец, с той стороны заскрипели половицы.
— Кого черти принесли? — раздался недовольный голос.
— Волков это, товарищ председатель, — отозвался я. — Из отряда Слободского.
— Чего надо? Фрицы напали опять? — буркнули из-за двери.
— Нет, я по другому делу, — сказал я, уже начиная закипать. Вот что за м*дак, а? Время хреновое, всем тревожно. Какого черта в таком тоне разговаривать, будто он барин, а я милостыню пришел просить?
— Утром приходи, — сварливо сказал председатель. — У меня рабочий день с восьми.
И половицы снова скрипнули. Типа, он собрался обратно в постель возвращаться? Под бок к своей толстой женушке? Не знаю уж, с чего я решил, что у него есть жена, и что она непременно толстая, но как-то так само представилось.
— Слушай меня внимательно, председатель, — с угрозой в голосе проговорил я. — Сейчас я высажу дверь и начищу тебе рыло так, что мама родная не узнает. А потом ты еще прощения будешь просить у всех, кому нахамил, морда партийная.
— Да, что вы себе позволяете⁈ — взвизгнули за дверью.
— Считаю до двух, — сказал я. — Откроешь сам, морда останется целой. Хорошо меня понял? Раз…
Сработало. Заскрипел засов. Все-таки народные слуги в какой-то момент начинают, натурально, берега путать. Значит таких слуг надо воспитывать. Терапевтическими люлями.
— Что вам нужно? — сварливо спросил председатель, представ передо мной во всей красе своей полосатой пижамы. На ногах — шерстяные носки. На голове — вязаная шапочка. Ну чисто дворянин в своем сельском уединении.
— Поговорить, — не обращая внимания на его попытку не пустить меня в дом, я оттер его плечом и зашел в сени. — Что уставился? На улице — собачий холод, и кто вообще на пороге серьезные разговоры ведет?"
"Я двинул дальше. Открыл дверь в гостиную, огляделся. Кучеряво живет лидер партийной ячейки. Круглый стол, накрытый вышитой скатертью, на стенах не то ковры не то гобелены, сервант с хрусталем, пол устлан половиками весь. Напольные часы с кукушкой. Едой какой-то ароматной пахнет. Не сказать, чтобы прямо роскошная обстановка, но весьма… зажиточно.
Я плюхнулся на стул и похлопал по соседнему рукой.
— Ты садись, председатель, в ногах правды-то нет.
На сытенькой роже появилось возмущенное выражение оскорбленной невинности. Он открывал и закрывал рот, как рыба на берегу. Видать, даже слов от удивления не нашлось.
Но сел. Выпрямил спину, будто швабру проглотил.
— Значит так, председатель, — сказал я и вдруг понял, что не помню как его зовут.
