И молись, чтобы наши пути больше не пересекались.
Ее лицо перекосило от злости. Уверенность и снисходительность испарились, уступив место чистой, незамутненной ненависти.
— Да ты… — она зашипела, как змея, но договорить не успела.
Именно в этот самый момент дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и в нее, как ураган, влетел Шаповалов.
— Так, хомяки, хватит прохлаждаться! — заорал он с порога. — Ночью привезли целую охапку тяжелых, нужно их быстро разобрать, пока они не…
Он осекся на полуслове. Его взгляд упал сначала на меня, потом на сияющую, как новый рубль, Борисову, потом снова на меня.
Он мгновенно оценил наэлектризованную до предела атмосферу в кабинете.
— Я смотрю, у вас тут и без новых пациентов весело, — хмыкнул он. — Искры так и сверкают.
Он прошел к своему столу, бросил на него папку и с тяжелым вздохом посмотрел на меня.
— Да, Разумовский. Придется тебе потерпеть эту занозу в одном месте. Таков приказ нашей дорогой и горячо любимой главврачихи, а идти против Кобрук — себе дороже.
Так что, увы, барышня остается с нами.
Он перевел тяжелый взгляд на Алину.
— Так что работай, Борисова. Работай. Но учти. Как только из-за тебя кто-нибудь из пациентов реально отъедет в морг, я тебя уволю в ту же секунду. И можешь потом жаловаться хоть самому Императору. Мне будет плевать.
Борисова лишь дерзко усмехнулась.
— Не дождетесь, Игорь Степанович.
Эта война была только в самом начале.
— Так, раз все в сборе, — Шаповалов с шумом хлопнул ладонями по столу, игнорируя повисшее в воздухе напряжение.
— К делу. Величко — на тебе сегодня все послеоперационные палаты. Проверишь швы, дренажи, назначения. Фролов — в приемный покой, там с утра завал. Борисова, — он сделал короткую, но многозначительную паузу, — пойдешь ассистировать Киселеву на плановую грыжу. Троакар подержишь, камеру посветишь. Шаг влево, шаг вправо без его приказа — пеняй на себя. Разумовский, ты останься. Все остальные — марш работать.
Ординаторы молча разошлись, оставив нас вдвоем. ❗Я стоял, сцепив руки за спиной, и чувствовал, как внутри все клокочет от ярости.
Больше всего в жизни я ненавидел несправедливость. А то, что произошло сейчас, было ее концентрированным воплощением.
Было преступление. Был виновный. Но система почему-то решила, что проще сделать вид, будто ничего не было.
— Присядь, Илья, — Шаповалов указал на стул напротив себя. Голос его был на удивление спокойным. — Я понимаю, тебя сейчас рвет на части. Меня, если честно, тоже.
