Панкратов теперь всю плешь проел — где, мол, я ему замену найду такую же талантливую? А то, что этот талант мне всю дисциплину в смене развалил, никого не волнует! Из-за него теперь и ты страдаешь, и мне головная боль.
— Вот-вот! — Сычев снова стукнул кулаком по столу. — Страдаю! Из-за него я теперь вкалываю за двоих! А он там, в своей хирургии, небось, не делает ничего! Несправедливо это, Федор Максимыч! Ох, как несправедливо!
Так, слово за слово, жалоба за жалобой, они и пришли к единодушному выводу: адепт Разумовский, этот наглый выскочка, должен понести суровое, но справедливое наказание за все свои прегрешения.
Волков подозвал официанта и заказал еще по одной. А когда им принесли выпивку, он поднял свой стакан, посмотрел на Сычева каким-то очень недобрым взглядом и произнес:
— Ну, ничего, Григорий. Не переживай. Есть у меня один проверенный метод давления на таких вот слишком умных и прытких персонажей. Не мытьем, так катаньем. Скоро он свое получит.
Ой, как получит! Так получит, что мало не покажется! Размажу его и ни один Киселев его не спасет!
Глава 15
Я и Кристина, не сговариваясь, бросились в палату. Сердце у меня неприятно екнуло. Кажется, мое врачебное чутье снова меня не подвело.
В палате Гераськин лежал на кровати, скорчившись, лицо его было землистого цвета, покрыто крупными каплями пота. Он тяжело, прерывисто дышал, издавая тихие стоны, и судорожно вцепился руками в простыню.
— Семен Петрович, что с вами? Где болит? — я склонился над ним, одновременно быстро оценивая его состояние.
Кристина уже суетилась рядом, подключая монитор.
— Фырк, быстро внутрь! Докладывай! — мысленно скомандовал я своему невидимому помощнику.
Гераськин с трудом приоткрыл мутные глаза, пытаясь сфокусировать на мне взгляд.
— Гос… господин лекарь… — прохрипел он, и его губы скривились в гримасе боли. — Везде… Живот… горит… Плохо… очень…
Больше он ничего сказать не смог, только снова застонал, и его дыхание стало еще более частым и поверхностным.
Было очевидно, что на мои вопрос у него не хватит сил ответить, да и времени на это у нас не было. Ситуация развивалась стремительно.
Пульс на лучевой артерии едва прощупывался, нитевидный, зашкаливал за сто двадцать ударов в минуту. Давление, как показал быстро подключенный Кристиной монитор, рухнуло до критических цифр. Кожа была холодной и липкой на ощупь. Шок во всей его неприглядной красе.
