Мастера детектива. Выпуск 1

— Что он говорит?

— Он заявляет, что узнал почерк своей жены, и спрашивает, каким образом у вас оказалось ее письмо…

— В чем тут дело, господин Мегрэ? — суровым тоном спросил следователь."

"— Прошу извинить, господин следователь… Это документ, который мне сегодня вручили… Я хотел сообщить вам его содержание и приложить это письмо к материалам следствия… Весьма сожалею, что мистер Кларк завладел им раньше, чем…

А Кларк что–то бормотал, обращаясь к переводчику.

— Что он говорит? — спросил следователь, словно заразившись этим вопросом.

— Он просит меня перевести это письмо… И заявляет также, что, раз кто–то позволил себе рыться в вещах его жены, он принесет жалобу в свое посольство и что…

— Переведите…

Тогда Мегрэ, чувствуя, как у него напряжены нервы, принялся набивать табаком свою трубку, потом подошел к окну, за которым во влажном сумраке, словно звезды, мерцали газовые фонари, окруженные радужным ореолом.

Несчастный переводчик, у которого даже лысина покрылась испариной, принялся переводить письмо Мими к ее подруге Жижи и, замирая от испуга, каждую секунду спрашивал себя, хватит ли у него храбрости читать дальше.

Следователь подошел к нему и стал читать через его плечо, но Кларк чрезвычайно решительным жестом отстранил его, пробормотав:

— Please…

Казалось, он стережет свое добро, боится, что у него отберут письмо, попытаются уничтожить его или будут пропускать фразу при переводе. Он указывал на некоторые слова пальцем, требовал точнейшего их перевода.

Потерпев неудачу, следователь присоединился к Мегрэ, который с деланным безразличием курил у окна.

— Вы нарочно это сделали, господин комиссар?

— Как же я мог предвидеть, что мистер Кларк даст мне кулаком по физиономии?

— Это письмо все объясняет!

— С откровеннейшим цинизмом.

Переводчик и Кларк стояли, склонившись над столом, на который лампа под зеленым абажуром отбрасывала неширокий круг света.

Наконец Кларк выпрямился и, ударив кулаком по столу, буркнул что–то вроде: «Damned!»

Затем он повел себя совсем иначе, чем можно было ожидать от него.

Он не бушевал. Он ни на кого не смотрел. Черты его лица стали жесткими, взгляд неподвижным. Он долго стоял не шевелясь, а бедняга переводчик, казалось, готов был рассыпаться перед ним в извинениях. Затем американец обернулся, увидел стоявший в углу стул и, подойдя к нему, сел — словом, вел себя спокойно и просто, но в самой этой простоте было что–то трагическое.