Это все, что я могу сообщить вам по телефону. Мы полагаем, что мисс Мэриен Хинклей также следует об этом знать. Я осмелюсь попросить вас пригласить и ее, чтобы я мог переговорить с вами обеими одновременно. Вы можете это сделать?
– Могу. Скажите, вы репортер из какой–нибудь газеты? Может быть, это очередной трюк?
– Нет. Если бы я работал газетным репортером, все это выглядело бы как большая глупость и в конечном счете вы просто вышвырнули бы меня. Я Арчи Гудвин.
– Но я не… – Долгое молчание. – Ну, хорошо.
Швейцар попросит вас предъявить что–нибудь удостоверяющее вашу личность.
Я, разумеется, согласился и поскорее повесил трубку, пока миссис Элтхауз не передумала.
Выйдя из дому, я твердо решил игнорировать филеров, но сейчас, поджидая такси, все же невольно поглядывал по сторонам. Только сев в машину, я успокоился и заставив себя смотреть вперед. Ко всем чертям тылы!"
"Многоквартирный жилой дом на Парк–авеню, между восьмидесятыми улицами, был обычным для этого района – козырек над парадным входом, привратник, выскочивший на мостовую, чтобы открыть дверцу такси, резиновый коврик у дверей, чтобы не пачкать настоящий ковер в вестибюле.
И тем не менее это был первоклассный дом, ибо привратник не подменял здесь швейцара, и наоборот. Я показал швейцару свою лицензию частного детектива. Внимательно изучив удостоверение, он сказал, что мне следует подняться в квартиру 10Б, и я направился к лифту. Дверь квартиры на десятом этаже мне открыла горничная. Она взяла мою шляпу и пальто, повесила в шкаф и через дверь в глубокой нише провела в комнату размером даже больше, чем у Лили Роуэн, в которой одновременно могли танцевать пар двадцать.
У меня есть специальное мерило для людей, располагающих такими большими комнатами, это мерило не ковры, не обстановка и не драпировки, а картины, висящие на стенах. Если я в состоянии понять, что представляют собой эти картины, все в порядке. Если же я только могу гадать, что на них изображено, следует быть настороже, ибо за хозяевами нужно глядеть в оба.
Комната, в которой я находился, прошла испытание прекрасно. Я рассматривал полотно с изображением трех девушек, сидевших на траве под деревом, когда послышались шаги, и я обернулся.
– Мистер Гудвин? – произнесла женщина, не подавая руки. – Я Айвена Элтхауз.
Она прошла бы у меня испытание даже без помощи картин: все в ней дышало честностью – маленькая изящная фигура, волосы с честной сединой и глаза с честным сомнением в них.
