Мне захотелось поведать ей, что я думаю о пожилых женщинах, но я решил, что мы еще недостаточно близко знакомы для этого. Я набрал другой номер, попросил познать мисс Роуэн и секундой позже услышал знакомый голос:
– Ленч будет подан через десять минут. Приходи.
– Ты слишком молода для меня. Я решил, что женщины после сорока лет… Ну что, догадайся!
– Скучны, вот самое правильное определение.
– Я подумаю и отвечу сегодня вечером. У меня есть одно сообщение и один вопрос. Первое – ночевать я должен в конторе.
Причину объясню при встрече. Не перебивай. Подожди секунду. — Я взял трубку в правую руку, а левой достал из кармана фотографию. – Послушай одно стихотворение.
Я с чувством прочел ей четыре строки и спросил:
– Ты знаешь эти стихи?
– Конечно. И ты тоже знаешь.
– Нет, я не знаю, хотя они кажутся мне знакомыми.
– Еще бы. Почему ты их вспомнил?
– Расскажу в другой раз. Чьи же это стихи?
– Китс. «Ода греческой вазе». Последние четыре строчки второй строфы. Эскамильо, ты довольно хороший детектив, ты танцуешь как ангел, и у тебя много других выдающихся качеств, но ты никогда не станешь настоящим интеллигентом.
Приходи, почитаем вслух Китса.
Я сказал, что она слишком скучна, повесил трубку, сунул фотографию обратно в карман, вышел и сел в пятое по счету такси за последние пять часов. Ничего, клиент выдержит такие расходы.
Без десяти минут два я подошел к двери в столовую, сказал Вульфу, который восседал за столом, что, кажется, пойдет снег, и отправился на кухню.
Я никогда не сажусь за стол вместе с Вульфом, если опаздываю; по обоюдному согласию мы решили, что если один будет спешить с мясом или рыбой, в то время как второй уже наслаждается десертом, это не так уж хорошо для пищеварения. Фриц поставил передо мной прибор, и я спросил, как обстоят дела с меню на четверг.
– Я не разговариваю на эту тему, – ответил он. – Я вообще ни о чем не разговариваю, Арчи. Он был в моей комнате перед завтраком и провел там более часа, беседуя со мной при включенном на полную мощность телевизоре.
Если это так опасно, я вообще отказываюсь разговаривать.
Я успокоил его, сказав, что скоро все войдет в норму, и он воздел руки и пробормотал: «Mon Dieux!»
Поев, я отправился в контору. Вульф стоял у глобуса, хмуро ворочая его. Человек, подаривший ему этот глобус, самый большой из всех, которые я когда–либо видел, не мог предполагать, какую огромную помощь он оказывает Вульфу.
