Нелепое и неостановимое их вращение то и дело напоминало о беде, которая стряслась с самолетом. Кижич тщетно шарил взглядом по стеганой обшивке кабины — зеленой мягкой складчатой, словно чрево кита. Выключателя как не бывало! И тогда он прижал вентилятор ладонью, оборвал одну лопасть, другую, третью… Облысевший ротор вращался сам по себе, ветерок иссяк, и Володя испытал такое облегчение, будто укротил бурю. От этой мысли стало смешно, и он зашелся тряским смехом, беззвучным в гуле турбин. Утерев слезы, Кижич спрятал лопасти в карман, на память, и выглянул в обтекатель.
Они шли в облаках, и огни на консолях светились призрачно, словно фонари в метель…
«Этого нам только не хватало!» — подумал Филин, глядя, как по плоскости крыла, по кожухам мотогондол и обшивке фюзеляжа заплясало пушистое голубое пламя. Наставления по полетам в высоких широтах утверждали, что «огни Эльма» — дикое атмосферное электричество — совершенно безвредны и для людей, и для машин, если не считать помех в радиосвязи.
Но зрелище было слишком зловещим, чтобы наблюдать его бесстрастно. К тому же никто не мог поручиться, как поведут себя поврежденные, топливопроводы в этом холодном пламени. Голубое свечение затмевало ало-зеленые блики бортовых огней, оно струилось, трепетало, косматилось, рождая в памяти картины пожаров.
«А красиво! — невольно восхитился Филин. — Если долетим, будет что вспомнить».
И долететь захотелось с новой силой.
— Радист! — запросил он Прокуратова. — Как связь с «Шорником»?
— Работаю с «Шорником», товарищ капитан! — отозвался прапорщик.
Через несколько минут он доложил: запасной аэродром не принимает — буран, боковой ветер с порывами до сорока метров в секунду, видимость нулевая…
Анохин рубанул воздух ладонью. Филин безошибочно перевел его жест в команду:
— Штурман, пойдем к себе! Курс на Северодар?
Володя назвал.
Силуэт самолетика на шкале гирокомпаса уткнулся носом в нужную цифру — майор закончил доворот."
"Филин не смог не заметить: маневр этот дался Анохину с трудом.
Несколько раз, когда командир ослаблял давление на педаль, Арсений чувствовал, с какой силой надо было удерживать самолет на курсе. Он поразился выносливости и упорству своего «левого»: столько часов парировать разворачивающий момент! Все равно что полдня отжимать ногой двухпудовую гирю…
После догадки насчет анохинского отцовства неприязнь к командиру улеглась сама собой, как приутихли и пилотские амбиции.
