Потом, выяснив этот вопрос со всех точек зрения, он оглянулся и шепнул Гуляеву: — Я, брат, Саньке должник. У его в руках уж ружжо мое было, а я все за его чепляюсь. От страху больше. Он бы свободно штыком меня мог зарезать. Ан не стал. И тот, второй, хоть по черепушке врезал, а добивать не добил. Я ихнюю доброту помню. Коли когда Саньку встречу, ей-бо, не порешу. Душа у него человечья.
— Чудной ты, Васька, — сказал Гуляев, — это он просто шуму не хотел... А станет бандитом — нечего его и жалеть.
"
"— Штыком — какой шум? — ответил Васька. — Не, это он по доброте, он завсегда такой был.
На этом разговор кончился, и Гуляев ушел домой, размышляя о странных свойствах человеческой натуры. Клешков теперь был ему враг, и ему не должно нравиться, что враг произвел даже при побеге большое впечатление на Васькину бесхитростную душу, и все-таки в глубине души ему было приятно, что Санька сохранил какие-то человеческие качества.
Размышляя над этими чудесами, Гуляев поднялся наверх и увидел свет в своей комнате.
Он толкнул дверь. На стуле сидела Нина, а возле рундука стояли цветы.
— Как вам сегодня работалось? — спросила Нина, ожидающе поглядывая на него.
— Ничего, — ответил он, посидел молча, потом поднял голову.
— Нина Александровна, — сказал он. — Вы обманули меня. Я поверил, что в сундуке — единственные ваши запасы. Во всем городе нет лишней осьмушки хлеба. Я чувствую себя преступником. И ваша заботливость обо мне напоминает взятку.
Очень прошу вас, давайте вернемся к прежним отношениям.
Она встала. Даже в тусклом пламени свечи было заметно, как побелело ее лицо.
— Вот ка-ак! — сказала она дрогнувшим голосом. — Вот как, значит... Она решительно прошла к сундуку и стала вытаскивать из него пакеты, ящички, банки. Расставив все это на полу, она очень медленно и тихо сказала: — Прошу вас, отдайте им, обреките нас на голодную смерть! Но только утешьте свою красную совесть!
Он смотрел на концы своих сапог.
— Я-то думала, что вы человек, Владимир Дмитриевич, а вы!.. — И убежала.
Через минуту тяжко пробухал по ступеням и рухнул перед ним на колени сам Полуэктов:
— Не погуби, милостивец, не донеси на нас, грешных. Ведь порешат нас всех! Я-то умру, ладно, баб моих не погуби, в чем они-то виноваты, подохнут голодной смертью — и все.
— Вам же оставили часть ваших запасов, — сказал Гуляев, — встаньте.
