Он быстро и четко пересказал ему все, что он знал о планах подполья и повстанцев, потом поднял, поставил его и попросил пройти. Гуляев чуть не упал. Но взял себя в руки и сказал, что дойдет.
— Иди, — сказал Клешков, — только вот что... Кто там в доме? Что за шум?
— Налетчики, — невнятно пробормотал Гуляев, — купца моего щупают. А купец — сам в подполье, и все там оттуда. Надо брать их.
Клешков увидел, как Гуляев шатаясь двинулся к саду. Он подождал, пока тот дойдет до деревьев, и, невесомо ступая, двинулся к двери дома.
На пороге он остановился. В комнате горели свечи в трехсвечнике на столе, и в их свете видна была привязанная к креслу светловолосая женщина. В углу над сидевшим на полу мужчиной в гимнастерке стоял широкоплечий малый в тужурке и кепке. Его обрез был уперт в темя сидевшего. Трое других толпились над кем-то, привязанным ко второму креслу, и один из них, самый высокий, все время спрашивал приглушенным голосом:
— Надумал колоться, падло? Нет? — Потом они что-то сделали, хрип усиливался.
И снова равнодушно-свирепый голос высокого спрашивал:
— Развяжешь язык, старая портянка? Нет?
Дверь была полуотворена, она не скрипнула, и в течение, может быть, нескольких секунд, но секунд настолько долгих, что Клешков не забыл их потом всю свою жизнь, он был свидетелем пыток. Первой его заметила женщина и осеклась в крике. От этого оглянулся парень в кожанке и, дернувшись, вскинул свой обрез. Клешков выстрелил в него и тут же, присев на колено, выпустил все патроны в обернувшихся от кресла.
Все они упали со стуком. Длинный попытался подняться. Но военный, сидевший в углу, вскочил и выстрелил ему в голову из перехваченного у своего мертвого сторожа обреза.
— Вовремя вы, — сказал он, и Клешков узнал в нем руководителя местного отделения «Союза спасения родины»."
"Не теряя времени, военный развязал женщину и старика. Старик был огромен, тучен и настолько черен лицом, что Клешков думал, что он сейчас умрет от разрыва сердца. Старик сидел, ухватившись за ручки кресла, и прерывисто дышал.
— Онуфрий Никитич, надо уходить! — сказал ему военный. — Выстрелы слышали в городе, скоро будут гости.
Затопали шаги. Клешков с наганом и военный с обрезом кинулись к двери. Вломился дьякон.
— Живы? — завопил он оглушительно. — Спаси господи! Целы!
— Поздненько являешься, Дормидонт, — опустил обрез военный.
Дьякон подошел к мертвецам, разбросанным на полу, поглядел и часто закрестился:
— Помилуй господи, сам Фитиль.
— То-то и оно.
