— Шо таке? — повернулся к нему Клещ.
— Ей-бо! Я их сек и уговаривал не брехать, да один треплет, шо Кикотя разбили на болотах, шо привели пленных и шо по городу усю ночь йшлы обыски.
Клещ молча повернулся в седле и поскакал к оврагу. За ним, грузно топоча, помчались остальные. Клешков и Князев, шлепая по лужам, поехали следом.
— Батько! — вполголоса окликнул чей-то бас.
Клещ подъехал и спешился.
— Батько, — сказал тот же голос, — тут перебежчик до нас, балакает, шо с отряду Кикотя, та я не вирю.
Подвели человека.
— Батько, це я, Пивтора Ивана, — торопливо заговорил перебежчик, узнаешь?
— Узнаю, Васыль, — мрачно буркнул Клещ, — откуда взявся?
— Забрали нас, батько. На болотах застукали. Пулеметами порезали на гати.
— Дэ Кикоть?
— Не могу знаты того, батько!
— Ладно, ходи в третью сотню, кажи, шо я приказал одеть и вооружить.
— Дуже дзякую, батько.
— Охрим, — резко обернулся Клещ, — где эти... З городу?
В несколько секунд Князева и Клешкова содрали с лошадей, обезоружили и плетьми подогнали к Клещу.
— Зрада! — сказал Клещ. Лица его не было видно в темноте. Только плотный силуэт в папахе. — Зрада! Продали моих хлопцев. Ясно!
— А мы тут при чем, а, батько? — заспешил Князев. — Мы-то при тебе были.
— Хто при мне, а хто и в городу, — сказал Клещ.
За оврагом, на склоне, где уже начинались первые дома города, вдруг грохнуло и просыпался беглый ружейный огонь. Потом заорали десятки голосов. По вспышкам было видно, что бой перемещается в сторону города.
— Шо таке? — спросил сбитый с толку Клещ.
— Тамочке третья сотня, — раздумчиво сказал Охрим, — не воны ли без спросу з глузду сорвались?
Подскакал всадник:
— Батько! Третья сотня узяла пулемет и гонит червонных!
— На штурм! — Клещ кинулся к лошади и вскочил в седло. И тут же сотни голосов закричали, загомонили вдоль оврага. Зашлепали сапоги, затопали копыта.
Охрим кинулся назад удержать в резерве хотя бы полусотню всадников. По всему полукругу оврага заплясали вспышки ружейного огня. Скоро они переместились в улицы.
Штурм начался. Князев и Клешков, отведенные назад двумя конвоирами, молча смотрели, как вспыхивает и разрастается в городе сумятица боя. Вспышки выстрелов неслись уже из центра.
«Как там наши?» — думал Клешков и вздрагивал от жесточайшей тревоги.
Бубнич и Бражной следили с колокольни за боем в городе. Горели дома. Непрерывно сыпался огонь винтовок, дробно заглушали все звуки пулеметы.
— Не пора ли Сякина бросить в дело? — спросил Бубнич.
— Нет! — отрезал Бражной.
