Она будет ему нужна, пока они не придут за письмом, а если они не придут, то — до утра пятого июня.
— Все в порядке?"
"Ганна вместо ответа передернулась, и он понял, что у нее начался мандраж. Надо ее успокоить. Как угодно успокоить, тоном, голосом, поведением. Дать понять, что все, что происходит, не очень значительно. Он просто ищет мелкое жулье, самое мелкое. Надо ее успокоить, потому что нервотрепка ей сейчас ни к чему.
— Веселая жизнь, а, Ганночка? Ты поняла, что я жуликов ловлю? Аферистов?
Она кивнула. Легкое волнение у нее осталось.
Впрочем, может быть, и не легкое.
— Скоро все это кончится. Пока же все, как обычно, девушка. В четыре жду вас на том же месте, у фонтана. Хорошо?
— Хорошо. — И она ушла.
В половине десятого Лиза принесла утреннюю почту; писем на «П» на этот раз не было. К десяти, сидя за столом и прихлебывая чай, который принесла тетя Поля, Ровнин наконец почувствовал себя свежим. Абсолютно свежим, отдохнувшим и легким.
В общем, он попытался убедить себя, что ничего страшного не случилось.
Попытался смириться с провалом, случившимся, хочет он того или не хочет, по его вине. В самый нужный момент он отошел от стола. Неважно, позвала ли его при этом Варвара Аркадьевна или нет. Несколько раз он попробовал себе представить: может быть, завал произошел все-таки не по его вине? Что, если они уже давно пасли его? Засекли и пасли? И конверт, положенный в ячейку «П», — не что иное, как манок? Манок, подложенный ими специально, в момент, когда он отошел?
Притянуто. Абсолютный самообман.
Им не было никакого смысла так рисковать. Виноват в том, что в нужный момент у стола никого не оказалось, он, один он.
Самое плохое, что он теперь вынужден будет ждать их до пятого числа. Потому что на наблюдателей, которых в переулке уже наверняка выставил Семенцов, надежда небольшая: ведь прихожая и стеллаж для них вне видимости, а по внешнему облику они смогут определить только лопоухого, по Лешкиному рисунку. Есть еще словесный портрет того, кто положил письмо.
Что бы он сделал сам на их месте? Сам он, наверное, обязательно взял бы письмо сегодня.
Брать его четвертого, а тем более пятого — как будто поздновато. Но деться некуда, теперь он уже напрочь привязан к этому стеллажу, самым настоящим образом привязан.
В двенадцать позвонил Семенцов. Ровнин сразу узнал его голос, низкий, сухой, почти без посторонних оттенков:
— Андрей Александрович? Здравствуйте, Иван Константинович беспокоит.
— Здравствуйте, Иван Константинович. Слушаю вас.
