Если держишь маляву эту в руках — значит, мой пацан к тебе пришёл. Значит, прижало. Не спрашивай, почему — просто сделай, что он попросит. Считай, что это твой должок передо мной, который ты обещал закрыть, если когда-нибудь попрошу."
"Сам помнишь, как всё было осенью девяносто шестого, когда тебя взяли с герычем на кармане у переезда. Помнишь, они тогда хотели вменить тебе разбой группой лиц по предварительному, и через Кочубея я выбил, чтобы тебя только по двести двадцать восьмой закрыли. Ты тогда ушёл на два года общего, а мог заехать на все восемь строгача.
Сам понимаешь, с твоей печенью ты бы оттуда уже не вышел.
Так вот — теперь твоя очередь помочь. Мой племяш — Максим. Пока он еще совсем малец, в люльке с соской. Но когда придёт к тебе, то будет в теме наших с тобой дел — я оставлю ему кучу писем, всё расскажу. Чую, что недолго мне осталось — в отделе моем крыса, не знаю кто, коллегам не могу доверять. Только тебе. И если настанет момент, когда ему понадобится помощь, он к тебе придет. Сделай, брат, все, что он скажет.
Надеюсь, ты еще жив, старый пень. Всё так же простукиваешь сейфы, вставляешь хаты? Или уже ушел на покой? Стареем мы, Грач, стареем. Только слово не стареет. Слово — оно как кость мамонта. Лежит в земле и ждет своего часа…
Лютый.
p.s. Да, тот «петушок» в шестом отряде, которого ты тогда чуть не пришил, и тебя за него в шизо закрыли — я потом навёл справки. Педофил. Ты был прав. Я начальнику колонии звонил тогда, отмазывал тебя. Так что всё по совести ты сделал, по понятиям.
Держись там, старая калоша. Надеюсь, это письмо ты никогда не прочитаешь, потому что увидимся в живую…
Я видел, как он дочитал. Но не пошевелился. Застыл, будто в отключке. Даже не моргал. Просто сидел, сжимая лист сильными, но подрагивающими пальцами.
Потом, наконец, моргнул. Смахнул ладонью набежавшую слезу, шумно шмыгнул носом.
— Будто голос его услышал… — выдохнул Грач. — Никогда я ментов не жаловал. Но он — настоящий был.
— Я его не знал, — признался я. — Мамка рассказывала.
Да вот письма его… Одно это велел вскрыть только, когда прижмет. И то, чтобы вскрыл его ты.
Он перевёл взгляд на меня, прищурился.
— А ты, стало быть, его племяш? Сильно уж молодой…
— Мне почти тридцатник, — соврал я без тени стыда. — ЗОЖ, БАДы, йога… Сам понимаешь. Век долголетия.
— Ну да… — хмыкнул он, уже почти с улыбкой. — Сам-то кто по жизни?
— Мент.
— О-па… — Грач выпрямился. — Западло, конечно, ментам помогать…
Он выдержал паузу, скосил взгляд на письмо.
