Последний Герой. Том 3

— Так и говори, Савелий Натанович.

— Ну зачем же так грубо? — обиженно протянул он, делая трагическое лицо и прижимая руку к сердцу. — Вы, знаете ли, задеваете струны… У нас ведь всё было исключительно по любви! Пусть короткой, зато яркой, словно комета в ночном небе промелькнула…

— Так ты у нас ловелас, выходит? — усмехнулся я, прищурившись и внимательно его разглядывая. — Эдакий Казанова районного масштаба?

— Вы напрасно иронизируете, молодой человек, — с гордостью вскинул подбородок Мехельсон и многозначительно поднял палец вверх.

— Женщины во все времена были особенно неравнодушны к тонкой натуре поэта и силе стиха. Особенно сейчас, в наши жестокие времена, когда в суете и рутине так не хватает прекрасного!

Он замолчал, явно ожидая моего восхищения, но я лишь усмехнулся и качнул головой.

— Ох, Натаныч… Смотри, допрыгаешься. Оторвут тебе ревнивые мужья этот самый корешок музы. По самые гланды…

Мы прошли несколько кварталов, и наконец поэт решился с нами прощаться.

— Приятнейше было с вами познакомиться, господа! — с чувством произнёс Савелий Натанович, прижимая руку к сердцу.

— Сердечное спасибо за угощение, за помощь и за своевременную защиту от этого кабаньего выводка. Они теперь, уверен, до меня не доберутся.

Он слегка поклонился нам обоим и, сделав шаг вперёд, двумя руками крепко схватил мою ладонь и энергично, долго и со значением её тряс.

— Искренне признателен вам, Максим! — снова повторил он, глядя мне прямо в глаза.

Затем столь же торжественно проделал то же самое с рукой Шульгина, вызвав у того невольное смущение.

Наконец, поэт аккуратно поправил на плече свою измятую сумку, коротко и вежливо кивнул нам на прощание и, слегка прихрамывая и выпрямив спину, степенным потрёпанным козликом удалился прочь по улице.

— Где-то я его уже видел, — задумчиво проговорил Коля, глядя вслед поэту. — То ли в театре каком играл, то ли ещё где-то на сцене прыгал… Лицо прям знакомое.

— Какая разница, — отмахнулся я. — Может, и играл, может, и прыгал, какая нам печаль?

А сам подумал, что просто этот типаж непонятого художника между прошлым и будущим — абсолютно вечен.

— Слушай, Ярый, — вдруг проникновенно начал Шульгин, останавливаясь и поворачиваясь ко мне. — Знаешь, сегодня просто бомба была.

— Что именно? — не понял я.

Это он про драку?

— Да вообще всё! — он вдруг оживился, глаза загорелись каким-то юношеским азартом. — И эта вонючая забегаловка, и сама атмосфера эта… Я как будто мир сегодня по-другому увидел, с изнанки, что ли.