Но вдруг остановился:
– Ты не спросишь, почему я не беру тебя на обсуждение, хотя оно может напрямую касаться тебя?
– Ты мой сюзерен и непосредственный начальник, ты решаешь, я – подчиняюсь, – устало отозвалась я, мечтая, чтобы он скорее ушёл, и меня оставило навязчивое видение, как он возвращается и притягивает к себе, чтобы заглушить зов моей брачной магии.
Глаза Элора широко распахнулись. Несколько мгновений он не находил слов, бессильно приоткрывая рот, потом всё же плотно сомкнул губы, покачал головой. Я соображала медленно, слишком медленно, и поняла, что задела его, когда Элор всё же произнёс:
– Даже если не вспоминать о том, что мы решили забыть, мы… мне казалось, у нас были более близкие отношения, чем обычная связка сюзерен – вассал.
Я считал тебя другом.
В голове пульсировало от переизбытка мыслей, эмоций, противоречивых воображаемых ощущений. Из этой сумасшедшей смеси я умудрялась вытаскивать вроде был логичные цепочки воспоминаний и умозаключений.
– Так и было. До того, как мы переступили границу.
Теперь отношения надо выстраивать заново, потому что… – В отчаянии я искала способ защититься от его повышенного внимания, но поймала себя на том, что боюсь слишком оттолкнуть Элора, боюсь, что вернуться к прежней довольно дружеской форме общения не получится, и я останусь наедине со службой, кошмарами и жаждой мести Неспящим, и меня не отвлекут больше ни наши разговоры на разные темы, ни его трогательная забота обо мне, ни возможность высказывать мнение без прикрас.
Я поняла, что мне страшно говорить то, что собиралась, но альтернатива пугала больше, и я довела мысль до конца:
– Потому что совсем не думать о той ночи невозможно. Мы снова и снова возвращаемся мыслями к тому моменту, и это влияет на нас. И будет влиять всегда, пока мы помним, думаем, пока это что-то для нас значит. Поэтому сейчас нам лучше держать дистанцию. Дать себе остыть. Позволить памяти притупиться. Иначе мы… иначе то, что было между нами, всегда будет нас преследовать и отравлять своей несбыточностью.
Стоило огромных усилий говорить и прямо смотреть в лицо, поэтому я заметила, как резко осунулся Элор, словно постарел лет на пятьдесят. Он прикрыл глаза, вздохнул. Голос у него тоже будто постарел и надтреснул:
– Самое страшное в этом то, Халэнн, что ты, скорее всего, прав. Об этом невозможно не думать. И это влияет на нас. На всё… Спасибо за откровенность.
Кивнув, Элор вышел из кабинета, оставив меня, наконец, одну. Но легче не стало.
