Суконная спортивная шапочка вдавилась в затылок, влипла в продолговатое углубление. Дрын неожиданно пукнул, навалился на перегородку, стал медленно оседать на колени, обдирая ногти о доски. Шапочка потемнела, из-под нее за шиворот лилась кровь.
— С днем рождения, Паша, — сказал Метла. В руке у него блеснул «тэтэшник».
Сергей успел вскочить на ноги — но тут машину отчаянно затрясло (такое впечатление, что Гога на всей скорости влетел на проселок), и он, не удержав равновесия, упал.
Лоб и Метла навалились сверху.
Труба уперлась в горло, кадык прыгнул вверх, куда-то под самый подбородок — там и застрял. Дыхание перехватило.
— У тебя есть десять секунд, Серый, — выдохнул Метла в самое лицо. — Чтобы выпить обезбаливающее. Хой сказал, вас обоих надо кончать. Обоих. Вы неудачно нарисовались в «Пилоте», Серый, поднялся большой шухер, а с вас уже портреты пишут. В полный рост.
Дуло «тэтэшника» заплясало перед глазами. Гога, видно, обеими ногами упирался в педаль газа; фургон трясся, деревянный каркас жалобно поскрипывал.
Дрын, растянувшись навзничь на полу, выл на одной низкой ноте. Голова его механически дергалась из стороны в сторону.
— Я… ни при чем… — прохрипел Сергей Курлов.
— Никто не виноват, Серый. Самая обычная невезуха.
Лоб запыхтел и сильнее навалился на трубу.
— …ни при че-е-е…
— А вот Родик не хочет, чтобы тебя били трубой по голове. Он сказал Хою: Серый схоронится где-нибудь, оставим его. Я тоже за это. Только…
Только что?!
В горле яростно заклокотало. Перед глазами запрыгали черные мошки.
Где-то за грудной клеткой набухал, набирал силу взрыв.
— Только ты должен кончить Дрына.
Хрящи запели под ледяным железом. «Труба. Тру-ба. Уберите трубу», — хотел сказать Сергей. Но вместо этого из горла вырвалось:
— Да. Да!!
Труба отодвинулась, и кадык вернулся на место. Тяжело дыша, Сергей сел.
«Тэтэшник» в руках Метлы вопросительно пялился на него: ну, что скажешь?
Патологоанатом будет копаться в его кишках, напевая дурацкую песенку. А еще этот идиотский обычай.
Обмывание покойников. Мама, конечно, сама не рискнет — и правильно сделает; заплатит лишние полтора миллиона, и его обмоют в морге.
Какие-нибудь старые прошмандовки разденут его догола (можно себе представить, в каком виде будет белье), выплеснут на раскоряченное тело ведро марганцовки. Или разведенного стирального порошка. Потом примутся драить марлечками. Под мышками, в паху, везде. Марлечки наверняка грязные, они ими двадцать покойников успели отдраить.
